в писатели, и собственная известность, известность вдруг, даже не тяготила, а еще не отягощала его – да он в нее и не верит. Известность ему известна. Только другая известность. По молодости ему широко улыбалась удача на ковре. На борцовском ковре. Шла к нему удача. Кубки наполняли шкаф. Пока неудача на самом подъеме не подставила ножку на пути к большому успеху. К успеху, казавшемуся целью. Травма, хромота, и вместо большого пьедестала – гимнастика с гантелями, нетвердая стойка босиком на щербатом паркете, а потом шахматы в Измайловском парке. Партейка блиц, фора – минута, ставка – трешка. Трешка… Трешка, душа моя. Неудача ли? «Есть везунчики. Есть труженики. Есть неудачники. А есть такие, как Волохов», – с упреком бросил ему тренер сборной, известный методист, услышав о фатальной травме, полученной на банальной тренировочной разминке перед большими сборами. Точно сказано, не неудача. А судьба. И Волохов до сих пор не может разгадать этот ребус о себе. Отчего столько лет на душе пусто, и там, «на душе», разом образовалось дупло, как будто там было предусмотрено место для плода, который ему надлежит родить, произвести на свет, а не зачалось ничего. Вот что тяготит – для чего-то еще надобно это пустое пространств, или уже нет? А известность – пока он к ней относится так же, как к отсутствию насморка. В любой миг, от любого ветерка, состояние отсутствия может превратиться в состояние присутствия. Частый насморк – признак крепкого иммунитета?
И вот удивленное приветствие педиатра Вернера с балкона – что это вы снова тут, в такое время? Улыбка продавца Йозефа в киоске, который не закрывается никогда, несмотря на мертвый сезон, – почему не закрывается? По какой причине, Волохову не ведомо. Можно поинтересоваться, в чем она, эта не рыночная причина. Закон? Строгие немецкие правила, предписывающие городку держать открытым хотя бы одну торговую точку? Можно поинтересоваться. Но есть опасность перейти на «ты». Что бы было, если бы он оказался на луне, и там обнаружил бы в полном безлюдье киоск дяди Йозефа?
Немолодой мужчина, заметно припадающий на правую ногу, в длинном кожаном плаще, который подчеркивает рост и размах плеч его обладателя, но не его умение идти в ногу с модой, или хотя бы, со временем… в берете, скрывающем короткие, седые на острых жестких кончиках, живые волосы – берете не французского, с широким краем, свободной волной спадающим к одному плечу, фасона, и не протестным, чегеваровским, а советским, который напоминает о газете, изучаемой на скамейке, или о шахматной доске в парке…
Мужчина гладко выбрит, – ни доктору Вернеру, ни дяде Йозефу не известно, что этот человек бреется с утра, ровно в восемь часов, а сразу после бритья выпивает восемьдесят капель водки из серебряной рюмки. Выпив чинно, не спеша, он набирает двадцать граммов, выплескивает на ладонь и хлопает себя по щекам. Если бы аккуратный Вернер решил измерить, то обнаружил бы на ладони ровно двадцать граммов… Этот мужчина в берете и в плаще шагает по променаде, в руке – трость с крупным набалдашником в виде головы серебряного орла. У птицы острый, с горбинкой, клюв. В другой руке – трубка. Он не курит, но держит ее двумя сильными пальцами. На одном – узкое серебряное кольцо, обруч въелся в мясо нижней фаланги.
Лицо мужчины – без мелких черт, оно слеплено крупными фрагментами. Поперек переносицы и вдоль брови – старые шрамы, от них остались белые ниточки на коже, склонной к красноте. Высокий лоб пересекают длинные, глубокие морщины. Губы с одного угла едва вздернуты над мыслимой линией симметрии, и оттого кажется, что мужчина несет в себе насмешку над всем, что его окружает. Зато глаза его, за длинными и еще черными ресницами – они отражают воду опустевшего озера Х. В них жизнь – на глубине. Или вдали, куда устремлен взгляд. Там, на середине озера, едва колышется лодочка местного рыбака. Этот альгоец что-то знает о продолжении жизни ближе к глубинам. Кажется, что она, его лодочка, всегда там и никогда не возвращается к берегу.
Тростью, ее затупленным, нижним концом, мужчина нет-нет, а тронет редкий лист, оставленный невидимыми дворниками, вычищающими и теперь дорожки. Вдруг его лицо оборотилось от воды к берегу, и на нем отразилось удивленное выражение. Он шагнул с асфальта в сторону, где возле спортивной площадки, турника да брусьев, в большой квадрат, составленный из четырех черных скамеек, вписан еще один квадрат – двухметровая шахматная доска из мраморных плит, ровно пригнанных друг к другу, а на ней – фигуры. Пешки достают Волохову кончиками шлемов до колена, а короли, с крестами на гладких блестящих макушках, едва не до бедра.
Писатель каждый день проходил мимо доски, касался глазами строя фигур – те неизменно стояли замершими на полях, предписанных им начальной диспозицией. Они ждали зимы, когда наедут лыжники, с семьями, с детьми, и чьи-то руки приведут их мир в движение. Встретив этот строй в первый день пребывания в Х, Волохов поприветствовал королей и пошел своей дорогой – так бы он поприветствовал старых соперников по блицу, встретив их усевшимися на скамеечке в Измайлово… Без радости. «Никогда не возвращайся в прежние места…»
В шахматных фигурах, замерших перед началом сражения, таится – так представлялось Волохову – колоссальная сжатая сила, как в начале сотворения мира. В борцах, вышедших на ковер, притершихся друг к другу потными крепкими лбами, и, наклонившись вперед, выставив руку и чуть согнув ноги в коленях, упирающих сперва друг в друга, а потом в собственную грудь взгляды из-под голых надолбов надбровных дуг, замерших на миг перед схваткой, тоже собрана энергия. Но то энергия силы, энергия соперничества, энергия выживания человеков, родов и государств, по большому счету. Волохов познал эту энергию, и тогда его брови тоже были лысы. Он познал ее и невысоко ценил. Черные и белые фигуры, выведенные на крайние линии, наиболее отдаленные друг от друга, – это не битва, это иное, это энергия совместного созидания идеального в процессе взаимного уничтожения материального – эта энергия и память больше от Адама и Евы, от отношений мужчин с женщинами. Энергия творения, которой Волохов отводил более высокий уровень драматизма. Передвижения мраморных и стеклянных шаров в безвоздушном, бесконечно тихом игровом пространстве возможностей. Может быть, будучи когда-то атлетом, существом честолюбивым, и оставив спорт, он затаил мечту о равной игре с действительными небожителями шахмат. А, может быть, одинокие люди творческих занятий, сумевшие избежать алкоголизма, склонны к восприятию жизни как изощренной игры. Волохов
