Эту композицию даже по радио передавали, и не один раз! Странно, но другая вещь в том же роде, которую он сам ставил выше, не встретила благоприятного отзвука в музыкальном отделе: вариации на заданную тему для камерного оркестра — композиция, которую он скромно назвал «Миниатюры».
Да, еще был один успех — Богдан иронически скривил губы: может, это только из-за названия? Марш «Взвейтесь, соколы!», изданный им за свой счет; говорят, перед девятым слетом в курортном парке в Подебрадах этим маршем раз в неделю открывали концерт в раковине. Жаль, что не пригласили автора: дирижер мог бы представить его, сделав широкий жест, и Богдан поклонился бы аплодирующей публике — как, бывало, кланялся давным-давно, на вершине своей краткой музыкальной карьеры, когда руководил курортным оркестром в Марианских Лазнях!
Воспоминания о самом последнем периоде творческой деятельности несли в себе привкус горечи и стыда — то была область легкой, наилегчайшей музыки, судорожное усилие хоть как-то найти себе применение — и конец: те, от кого все зависело, будто отгородились толстой броней глухоты от фамилии Павлус…
Богдан двинулся по коридору, за дверью его комнаты раздавались шумные вздохи и ослиный крик. За какие грехи судьба посылает ему наказание в лице такого соседа? Он уже потянулся было к ручке двери, но не взялся за нее. Прочь отсюда!
На первом этаже потерянно стояла Бархотка. В одинокой фигурке посреди пустого коридора читалось смятение человека, внезапно вырванного из привычного жизненного ритма. Она протянула к нему руку, чающую поддержки.
— Пани заведующая обещала позвонить к нам домой. Но будто бы никто не подходит к телефону…
Богдан неохотно остановился.
— Возможно, пан доцент… в командировке.
Она стояла посередине коридора, беспомощный комочек горя.
— Посоветуйте мне — вам я доверяю — может быть, мне собраться и поехать домой одной?
Он окинул ее отрешенным взглядом. Пучок реденьких волос, изжелта-седых, черная бархотка вокруг сморщенной шеи. Узкая круглая спина, напоминающая высоко посаженный горб.
— Я не советовал бы вам, пани… Останьтесь здесь, ваш сын обязательно отзовется, раз он обещал…
Богдан вышел за ворота. Откуда-то совсем рядом на него повеяло запахом невидимого волчьего лыка. Столько людей в Иерусалимке нетерпеливо ждут весны. Для Богдана весна — неприятное время года: юность, двинувшаяся в наступление, пора нового роста и любви — все для юных. Выдаются хорошие минуты, когда пребывание в этом доме кажется ему плодотворной подготовкой, простым накоплением материалов и сил для решающего благословенного момента: накапливаемую в течение ряда лет раскаленную творческую магму он внутренним избыточным давлением заставит выплеснуться на поверхность. Богдан сядет за рояль и превратится в нового человека; под его руками неудержимо и стремительно станет расти партитура, и, когда он закончит симфонию, его силы будут исчерпаны все без остатка. Возможно, он назовет ее «Последняя остановка». В этой музыке будет крик протеста против обид и унижений его долгой жизни, триумф аутсайдера, пронизанный печалью, ибо победа пришла слишком поздно. В этой музыке будет тень страха перед близящейся холодной тьмой и смиренная покорность судьбе. Богдану известно содержание этой музыки: он не знает только, как она будет звучать. Но и одно предчувствие ее означает многое: разве в истории нет примеров создания после длительного молчания уникального шедевра, сияющего кристальной чистотой, как драгоценный камень?
Эта вдохновенная внутренняя формулировка собственного замысла вдруг вызвала в Богдане чувство крайней усталости: на мгновение он привалился к стволу старого дуба. Где-то рядом навязчиво источало свой запах волчье лыко, весна снова шла в наступление, как враг.
Он собрался сегодня совершить большую прогулку, ему хотелось идти быстрым шагом, в утомляющем марше можно ни о чем не думать. Но горизонт на западе потемнел, сплошной серый вал быстро надвигался, из него глухо рокотали раскаты первой весенней грозы. Богдан разочарованно пошел назад.
Однако Иерусалимка предлагает ему взамен богатый выбор возможностей: у себя в комнате слушать вздохи и охи священника. Играть в карты с тремя партнерами, один вид которых уже действует ему на нервы. Зайти в библиотеку и взять книгу? Только куда канули времена читательского азарта, волнения, когда ты можешь сопоставить свое и авторское отношение к миру, найти в книгах правду жизни, возведенную в степень качественно более высокой истины художественного образа? Эти образы уже не встречают отклика в памяти, новый опыт, которому нет применения, уже ни к чему; в конце твоего последнего акта трудно проявлять интерес к выдуманным событиям. А книгу, которая учила бы стареть и умирать, никто еще не написал.
Поэтому Богдан скорее всего в бездействии дождется обеда и потом приляжет. Может быть, ему удастся уснуть прежде, чем он начнет воспринимать безжалостный храп священника. Однако воспротивиться и решительно потребовать перевода в другую комнату он не может — ему всегда мешала в конечном счете деликатность, а также недостаток отваги.
ГЛАВА ПЯТАЯ
«Люди растут в делах, но еще больше они растут на постах, даже если этот их пост не сопряжен ни с каким делом», — записал Магиерка в дневнике. Удобно откинувшись на спинку стула, он стал грызть карандаш. — «Я бы сказал так, — написал он, основательно поразмыслив, — что нигде так не любят ответственные посты, как у нас. Может быть, потому мы на них так толстеем, хотя нести бремя ответственности — трудное дело: тяжесть ответственности поста особенно вредна голове, а чаще всего выводит из строя и сердце. Но может ли человек без сердца нести бремя?»
Снизу в эту минуту донесся троекратный резкий свист. Магиерка выглянул из окна.
— На зарядку становись! — звучным голосом взывал Майор.
Из здания выбежала запыхавшаяся Лойзка с ломтем намазанного маслом хлеба. Одутловатые ее щеки колыхались, на бегу она придерживала сваливающиеся лыжные штаны. Больше никто не выходил, и Майор послал Лойзку на второй этаж. Вскоре она вернулась.
— Сестра Бернарда говорит, что она не пойдет делать зарядку.
— Дура! — Майор возвел очи горе́.
Дед Магиерка просеменил вниз по ступенькам, но из дому не вышел, а завернул к директорскому кабинету; там слышался стук машинки. Некоторое время дед переминался с ноги на ногу; наконец пани Петрашова подняла голову.
— Была уже почта сегодня? — спросил он. Она кивнула. — Зимой у них доделки затянулись, правда ведь? Штукатурить в мороз — потом весной эту штукатурку аккурат хоть метлой мети. Только дураки могут зимой штукатурить!
Директриса еще раз-другой ударила по клавишам, собралась с силами и дала деду Магиерке выговориться.
— Но теперь уж они дом достроят. Майн хаус — мой касл, как говорят англичанцы. Доштукатурят, подсоединятся к сети — через мою мастерскую, что у меня там будет. И гоп-гоп за мной
