Наконец я погладила ее по голове. Эсэсовцы наблюдали за мной. Один из них вытащил револьвер. Я подумала, мне конец. Но он скомандовал собаке отойти, а потом выстрелил в нее. На меня он даже не взглянул.
Этот эпизод до глубины души потряс Марго, чье здоровье и так постоянно ухудшалось, и обеспокоенные подруги настояли, что она должна хотя бы попробоваться в оркестр.
Альма согласилась прослушать ее как скрипачку, и, хотя Марго играла не слишком хорошо, Розе разрешила ей остаться в музыкальном блоке на восемь дней испытательного срока. К тому времени руки Марго были так сильно повреждены тяжелым трудом, что она едва могла держать выданную ей скрипку. Анценбахерова была уверена, что не задержится в оркестре, но однажды, сидя в одиночестве на перерыве и жалея себя, заметила гитару. Она настроила инструмент и тихонько заиграла.
«Откуда-то появилась Альма и сказала: „Звучит неплохо. Ты знаешь ноты и кое-что из музыки, а еще и языки…“, и приняла меня в оркестр»[185]. И вот, спустя два месяца после прибытия в Освенцим, Марго получила место в оркестре: она играла на гитаре, переписывала ноты и сочиняла стихи на музыку.
«Когда мы играли Дворжака, – вспоминала Марго, – казалось, Альма смотрит на меня и старается заглянуть в какой-то другой мир. Должно быть, она считала, что эта музыка имеет особое значение для меня, для нее, для ее бывшего мужа Ваши. Может, она вспоминала, как он репетировал, а она аккомпанировала ему на фортепиано или играла дуэтом с отцом»[186].
Анценбахерова стала одной из немногих в оркестре, кто действительно сблизился с Розе, возможно в силу чешского происхождения, возможно благодаря переводческим талантам. Мягкий характер и знание языков обеспечили Марго всеобщую любовь. Она давала уроки английского некоторым оркестранткам, в том числе и Хелене, даже если ради занятий приходилось выкраивать несколько минут перед дневными репетициями. Хелена вспоминала, что делала заметки на любых клочках бумаги, которые могла найти, – обычно на оберточной бумаге от посылок или на полях писем. Саму Марго в это время неотступно преследовало чувство вины за то, что она попала в оркестр, – она постоянно находилась на грани нервного срыва.
«Большинство заключенных, которых заставляли слушать легкую музыку, реагировали плохо, – рассказывала Марго в интервью в 1999 году[187]. – В такой трагической ситуации им казалось это циничным. До прихода в оркестр так казалось и мне. Меня раздражало, что приходится маршировать под музыку. Однажды мы должны были играть перед одним из блоков, и мы играли венгерские мелодии. Какая-то женщина выкрикнула, что нам должно быть стыдно. Мы играли ее музыку, музыку, которую она слушала, когда была свободна. А теперь она была узницей»[188].
В завершение интервью Марго сказала, что ее поддерживало стремление выжить, «чтобы свидетельствовать», однако призналась, что и пятьдесят лет спустя ей снятся кошмары, в которых она снова оказывается в Освенциме и играет в оркестре[189].
В конце 1943 года Альма узнала о прибытии в лагерь юной виолончелистки из семьи немецких евреев – потенциально большая удача для оркестра, в котором совсем не было басовых инструментов. Анита Ласкер попала в Освенцим при необычных обстоятельствах, которые причудливым образом спасли ее от мгновенной отправки в газовую камеру. Она прибыла туда не как еврейка, а как уголовница – эту тонкость нацистской бюрократии Ласкер запомнила навсегда. В июле 1941 года Анита отпраздновала шестнадцатый день рождения в родном Бреслау (нынешний Вроцлав), который входил тогда в состав Германии. Она вспоминала, что, несмотря на войну, ей подарили подарки, в том числе книгу по истории искусств, мыло и пару носков. «После обеда мы играли квартеты», – рассказывала она[190].
Младшая из трех дочерей, Анита родилась в 1925 году в зажиточной семье ассимилировавшихся евреев. Ее отец Альфонс был адвокатом, а мать Эдит – прекрасной скрипачкой-любительницей, все три дочери музицировали.
«„Культура“ была очень важной частью нашей жизни», – вспоминала Анита в 2015 году.
Каждую субботу после обеда мы читали классику, в доме часто звучала камерная музыка, и воспитывались мы на французском. У нас в семье было правило – по воскресеньям говорить только по-французски. Мой отец утверждал, что у людей столько же душ, сколько они знают языков. Жизнь казалась нормальной, и невозможно было представить, что она вдруг перестанет быть таковой[191].
С самого раннего возраста было ясно, что Анита – чрезвычайно талантливая виолончелистка. Однако уроки пришлось прекратить, когда ей исполнилось двенадцать: в Бреслау не осталось преподавателей-евреев, а «арийским» виолончелистам стало слишком опасно учить еврейского ребенка. С некоторыми трудностями родители Аниты получили разрешение забрать ее из школы и отправить в Берлин, где девочка могла брать уроки по школьным предметам и заниматься музыкой с одним из немногих оставшихся в немецкой столице еврейских преподавателей виолончели. Лео Росталь, который к тому моменту уже не мог найти никакой работы, был благодарен возможности зарабатывать хотя бы частными уроками, но ему было далеко до Пабло Казальса, учиться у которого мечтала Анита.
Возможно, это необычайно смелое решение отправить ребенка в 1938 году жить одного в чужом городе в конечном итоге спасло Аните жизнь – она выросла не по годам мудрой и стойкой. «Мне очень нравились уроки виолончели, и в лице моего учителя я обрела доброго друга. Я многому у него научилась, в том числе курить», – вспоминала Анита[192]. Однако пока она жила в Берлине, по всему миру ситуация для евреев резко ухудшалась. Росталь не пострадал от ужасающих погромов Хрустальной ночи в ноябре 1938 года. Тем не менее он решил, что ему пора покинуть Германию, и эмигрировал в США.
Анита вернулась домой. Ее родители были в полном смятении – они не успели эмигрировать, и было уже слишком поздно. Семья возлагала все надежды на Марианну, старшую дочь, которая успела уехать в июне 1939 года, за несколько недель до объявления войны. Марианна выучилась на плотника – профессия считалась полезной в Палестине, где она надеялась поселиться, но всю войну не могла уехать из Лондона. Мать написала Марианне письмо, в котором умоляла ее: «Сделай всё, что в твоих силах, чтобы нам помочь»[193].
Вскоре Ласкеры оставили надежду выехать из страны всей семьей и решили бросить все силы на то, чтобы помочь младшим дочерям, которым было пятнадцать и тринадцать лет. Они писали Марианне отчаянные письма.
«Если бы только была хоть маленькая надежда для Аниты и Ренаты… Было бы чудом, если бы Анита смогла обучаться у Казальса», – писала Эдит
