в следующем месяце[194].
Эти письма хранятся в Имперском военном музее в Лондоне. Читая их сегодня, с особой остротой ощущаешь отчаяние, в которое в 1939 году погрузились многие семьи немецких евреев. Рената была готова покинуть Бреслау и поселиться в семье преподобного Фишера, британского священника, которого Марианна нашла благодаря связям в Лондоне. У Аниты были туманные планы уехать в Париж, но им не было суждено воплотиться. Двенадцатого августа 1939 года отец девочек написал преподобному Фишеру письмо, в котором объяснял, что, поскольку его дочь не сможет взять с собой деньги, Эдит заранее сошьет для нее школьную форму в Германии. К сожалению, было уже слишком поздно. Первого сентября 1939 года Германия начала войну.
Когда вместе с объявлением войны власти ввели продовольственные карточки – со штампом J для евреев, – а также ограничили для них часы работы магазинов, жизнь стала еще тяжелее. Но даже тогда Альфонс Ласкер не терял надежды эмигрировать, и эти надежды, по словам Аниты, «довольно долгое время держали семью на плаву… <…> вплоть до апреля или мая 1940 года»[195]. Однако как только прямая связь с Англией оборвалась, стало очевидно, что Марианна не сможет вывезти из Германии ни одну из сестер.
Анита тем временем продолжала брать уроки гармонии и периодически играла квартеты с матерью и другими еврейскими музыкантами даже после того, как Ласкеры были вынуждены съехать из семейного дома и поселиться у родственников. В 1940 году она смогла на несколько месяцев вернуться к учебе, изо всех сил пытаясь наверстать упущенное за последние два года. В апреле 1941 года Анита писала Марианне, что недавно дала четыре концерта – «дважды даже пришлось играть на бис». Но концерты вскоре прекратились навсегда, школу закрыли.
В 1941 году для еврейских детей ввели обязательные тыловые работы, Ренату отправили на свалку, где она сортировала мусор: от дохлых крыс до пустых консервных банок. Затем ее перевели на бумажную фабрику, где детей использовали как неквалифицированную рабочую силу. Через несколько месяцев к сестре присоединилась шестнадцатилетняя Анита.
Она писала Марианне: «Каждый день я наклеиваю этикетки примерно на пять тысяч рулонов, работаю в две смены: с шести до двух и с двух до десяти. Еще примерно час уходит на дорогу. Рената работает в другом цеху – они делают салфетки». Из-за дальней дороги и долгих смен успеть в продовольственные магазины в часы, разрешенные для евреев, стало для сестер почти невыполнимой задачей.
Девятого апреля 1942 года, пока дочери были на фабрике, Альфонса и Эдит Ласкер депортировали. Анита и Рената хотели поехать с родителями, когда пришло письмо с требованием явиться на сборный пункт, хотя имен девочек в списке не было.
«Вы и сами скоро окажетесь там, куда мы едем», – смиренно сказал отец Аните. А после добавил, что рассчитывает на нее.
«Теперь всё кончено, – с горечью писала Анита старшей сестре в Англию[196]. – Я осознаю, что в ночь с 8 на 9 апреля взяла на себя ответственность не только за аренду и газ, но и за нечто гораздо большее. Особенно потому, что Рената в это время спала, я была одна. Ты понимаешь? Та ночь стала для меня поворотной, хотя ее истинное значение открылось мне лишь много позже»[197].
Младшие сестры Ласкер остались совсем одни. Поскольку они были несовершеннолетними и о них некому было позаботиться, последние представители еврейской общины в Бреслау решили, что девочек следует перевести в приют, откуда они могли бы продолжить посещать принудительные работы на бумажной фабрике. Там работало много французских военнопленных, и Анита с Ренатой, конечно, были в курсе их подпольной деятельности – изготовления поддельных удостоверений личности. Оставшимся без родителей сестрам пришлось быстро повзрослеть, и в порыве отчаяния они решили подделать проездные документы. «Мы решили, что попытаемся бежать и самостоятельно добраться до неоккупированной зоны Франции, – вспоминала Анита. – Это был отчаянный шаг, и неудивительно, что он не увенчался успехом»[198].
Когда на главном вокзале Бреслау сестры Ласкер собирались сесть на поезд, который, как они надеялись, вывез бы их из Германии в безопасную часть Франции, их арестовало гестапо.
Они прибыли в местную тюрьму уже глубокой ночью. «К счастью для нас, гестаповцы в очередной раз продемонстрировали полную некомпетентность, поскольку не проинструктировали персонал тюрьмы, чтобы нас поместили в отдельные камеры. Это означало, что у нас была целая ночь, чтобы спланировать, как вести себя на допросе, который ожидал нас наутро»[199].
После нескольких дней в крошечной камере с двумя другими заключенными и одним на всех ведром девушки осознали, насколько они несчастны и напуганы. Дни сменялись неделями, на упражнения оставалось не более получаса в день. И всё же, постепенно сестры Ласкер привыкли к своему положению и постоянной неопределенности.
В 1996 году Анита писала: «Меня не перестает удивлять, как человек способен приспособиться практически ко всему. Даже будучи заперт в маленькой вонючей камере, испытывая голод и острый дискомфорт, он вырабатывает некую рутину и живет в соответствии с ней. У него всего лишь сужается горизонт. Поначалу я думала, что мне никогда не вынести тюремной жизни, но я блестяще справилась с испытанием. Более того, позже, уже будучи узницей концлагеря, я вспоминала время, проведенное в застенках, как сегодня вспоминаю приятный отпуск»[200]. В ожидании суда девочки работали – раскрашивали игрушечных солдатиков. Анита и Рената радовались приходу женщины, приносившей им материалы для работы. Визиты госпожи Нойберт напоминали об обычной жизни и служили поддержкой. Иногда на дне ее корзинки Анита находила хлеб, а однажды даже пирог.
В июне 1943 года, после почти годового заключения, сестры наконец предстали перед судом. Им предъявили обвинение по трем пунктам: подлог, пособничество врагу и попытка побега. Они сохраняли спокойствие, поскольку знали, что оправдать их не могут. Девятнадцатилетняя Рената сразу предупредила об этом Аниту. Лучшее, на что они могли надеяться, – это дальнейшая отсрочка перед отправкой в лагерь. Девушки не питали иллюзий относительно того, что ждет евреев в конце путешествия: заключенные, которых вернули из Освенцима в тюрьму Бреслау для дальнейших допросов, подтверждали слухи о газовых камерах.
Позже Анита заключила, что в дело, скорее всего, вмешался бывший коллега отца, проследивший, чтобы девушки дожидались суда в тюрьме. «Каждый день, проведенный не в концлагере, был победой. Тюрьма – не самое приятное место, но там не убивают», – лаконично написала Анита в мемуарах[201].
Суд предсказуемо оказался фарсом, и сестер приговорили к дальнейшему содержанию под стражей, но разлучили. Ренату отправили в тюрьму Явор в
