полевой полиции не выдержали, и в радиограмме, отправленной начальству, он после слов «приступаю к немедленному исполнению» дописал: «По-прежнему не хватает опытных агентов».
Радиограмма фашистского контрразведчика не осталась без ответа. Капитану Венцелю сообщили: в Себеж прибудет отряд «Ваффен СС ягд-фербанд Ост», то есть «истребительное соединение «Восток» войск СС».
Отряд карателей, а точнее, банда, прибывшая в Себеж в помощь отделению СД, была особой. Комплектовалась она не просто из уголовного сброда, а из самых отъявленных негодяев, людей разных национальностей и возрастов, но равно ненавидевших все советское. Возглавлял этих убийц и провокаторов поляк Мартыновский, а хозяевами были офицеры СД, поначалу невысоких рангов, позже — матерый шпион и диверсант штандартенфюрер Кнолле и любимец Гитлера Скорцени.
Фашисты знали, кого можно завербовать. И когда в первые дни оккупации Луги на проверку в тайную полевую полицию попал Игорь Решетников, двадцатидвухлетний оболтус, одним предателем стало больше.
Еще перед войной Игорь Решетников отбыл наказание за кражу социалистической собственности и незаконное хранение оружия. Пришелся ко двору гитлеровцам и отец Игоря. Сын статского советника, лужский юрист стал бургомистром.
В банде Мартыновского непросто было занять командный пост. Отпетые негодяи Купфер, Нариц Оскар, Терехов-Орлов, Роман Богданов, составлявшие штаб, не всякого допускали в свой круг. Но Решетников быстро сделал карьеру и вскоре стал правой рукой Мартыновского.
Действовать банда начала под Лугой. В январе 1942 года, во время выезда в район станции Чаща, провокаторы захватили по дороге шесть человек. Убедившись, что один из них — партизанский связной, а другие бежали из плена, бандиты расстреляли всех шестерых. Одного из захваченных убил Игорь Решетников. А через несколько дней в деревне Большие Сабицы он застрелил старого коммуниста Н. А. Демидова.
— Провокация стара, как сама жизнь, — поучал Мартыновский бандитов Пшика, Крота, Доду, Находку, Пашку-моряка, Хмару, Коку и иже с ними. — Рядитесь в любые одежды, принимайте любое обличье, втирайтесь в доверие к богу или дьяволу, но выявляйте партизанские связи, спецгруппы, коммунистов, советских военнослужащих. Жгите и убивайте. Убивайте и жгите. Мы — волки, и наше дело — рыскать по свету в поисках мяса.
Волки…
Вдаль идут зловещей вереницей
Человечий шевелить покой.
И они, эти двуногие «волки», рыскали, убивали, не щадя ни старых ни малых. Нацепив на шапки красноармейские звезды или ленты народных мстителей, бандиты врывались в деревни, заподозренные в связях с партизанами. С ходу стреляли в полицаев (дерьма не жалко), распевали советские песни. Радовались жители — свои пришли. Открывались сердца. Начинались рассказы… А ночью совершалось черное дело: аресты, насилия, убийства, грабежи. В небо вздымались столбы густого дыма, взлетали снопы искр, а потом от околицы до околицы полыхало всепожирающее пламя. Утром пополз слух, пущенный бандитами-провокаторами: «Партизаны-то сожгли деревню…»
Страшен реестр злодеяний «волков» Мартыновского. Об одном из них рассказывает газетный репортаж послевоенных лет.
«…По требованию прокурора в зал внесли 17 черепов. Среди них — 7 детских. Рядом положили детскую обувь, разбитую пулей куколку. Несколько минут в зале стояла жуткая тишина. Ее нарушил старший советник юстиции Грачев:
— За что вы убили этих невинных людей?
Подсудимый Герасимов, он же бандит Пашка-моряк, в ответ — ни слова. И тогда взорвался зал:
— Бандюга, отвечай!
— Подыми глаза, фашист!
С затаенным вниманием слушает зал рассказ свидетельницы Марии Долгих. Она воскрешает картину массового расстрела партизанских семей в Дриссенском районе Белоруссии.
Односельчане Долгих (тогда Самусенок), спасаясь от гитлеровцев, в течение нескольких месяцев укрывались на лесном острове Женский бор, окруженном непроходимыми болотами. Жили впроголодь, мерзли, болели тифом. Считанные дни остались до освобождения района от оккупантов. И тут предатель — староста Еременко привел на остров лжепартизан. Каратели выгнали обессилевших стариков, женщин и детей из землянок и погнали в направлении поселка Кохановичи. По дороге в лесу началась дикая расправа — «тризна по погибшему в бою с партизанами храброму Пшику», как говорил тогда Решетников. Перепившиеся бандиты подводили по 5–6 обнаженных человек к землянке с обвалившейся крышей, где на пне восседал главарь банды. С дьявольским хохотом он махал рукой, и окружавшие несчастных Пашка-моряк, Нариц Оскар и другие бандиты стреляли в них в упор.
Каждый четвертый был подростком или ребенком, — заканчивает свои показания Долгих».
Предательство, как и всякое деяние человека, имеет свои корни, свои истоки. Герасимов не совершал дальних плаваний, не бороздил моря и океаны. Прозвище «моряк» он получил в местах заключения за грязную тельняшку. А побывал он там до войны дважды.
Вплоть до того дня, когда чекисты сорвали маску с карателя, Герасимов работал на Октябрьской железной дороге поездным мастером и проводником вагона на линии Ленинград — Киев. Бандит искусно маскировался. Когда под стук колес кто-либо вспоминал минувшую войну, он скромно встревал в разговор: «Довелось и мне горя хватить, партизанил в белорусских лесах…»
На суде (он состоялся в Себеже) каратель старался не смотреть на вещественные доказательства его кровавых дел — опускал глаза. А тогда они по-волчьи сверкали, наливались кровью.
Но вернемся к событиям третьей военной осени. Перед отправкой в Себеж банда находилась на берегах Сороти, где летом, как было сказано выше, развернула активные боевые действия бригада ленинградских партизан под командованием Александра Викторовича Германа. Мартыновский имел приказ от гестапо: заслать агентуру в штаб Германа и любой ценой ликвидировать самого комбрига. Дважды (один раз под видом калининских партизан) в бригаду проникали убийцы-отравители, но были разоблачены местными жителями.
Бригаду Германа отличала высокая маневренность. Один из ее полков вышел на след «волков» Мартыновского, прижал их к Сороти. Лишь случай спас банду от полного разгрома. Гитлеровцам, подоспевшим на помощь, удалось захватить командира группы конной разведки Ивана Быстрова и еще двух германовцев. Люто расправились с ними лжепартизаны: поломали ноги, руки, вбили в глазницы патронные гильзы.
В Себеже бандиты расположились в километре от города, вблизи станции, в школьном здании. Начали с грабежей и оргий. На третий день под вечер в банду приехал Шпиц.
Решетников, как всегда лишь в легком подпитии, заметил начальника СД и послал за атаманом. Мартыновский вошел пружинистым шагом, высокий, в полевой форме капитана Красной Армии, и вскинул руку со сверкающим перстнем в фашистском приветствии:
— Хайль Гитлер!
— Хайль, — небрежно ответил Шпиц и сердито бросил: — Крик, шум. Немедленно прекратить!
— Переведи ему, — приказал Мартыновский переводчику, — гульбу разрешил я. И парадом здесь, — глаза его зло блеснули, — командую я, такой же капитан, как и он. Последнее можешь не переводить.
— Можешь не переводить, — повторил слова
