Почти два месяца ушло у Сергея на оформление необходимых бумаг. Наконец-то «Личное дело» было готово, а он всё никак не мог сказать своим о принятом решении. Впрочем, супруга знала, а вот дети… Как сказать своим лапочкам, что ты уезжаешь? Правда, пока ещё не очень далеко и будешь приезжать на выходные, но потом? Потом неизбежное расставание на долгих полгода. Как признаться? Как объяснить, зачем и почему он обрёк себя на такую муку. Сердце разрывалось на части, душу сжимала тоска и на глаза впервые за последние десятилетия наворачивались слезы. Точнее, он знал почему так поступает, но никак не мог понять, каким образом сумел на это решиться.
В дни, предшествующие отъезду, он старательно вёл себя как ни в чём не бывало, но время отсчитывало последние часы его безвозвратно уходящей в прошлое гражданской жизни.
Если бы в тот момент спросить, понимал ли Ефимов, что может навсегда остаться в чужих горах, он бы однозначно ответил: — «Да». Времена, когда он считал себя почти бессмертным, канули в прошлое. Но, тем не менее, менять своё решение Сергей не собирался…
Предписание было выписано, дата прибытия определена. Неизбежное расставание уже завтра. Он пытался быть таким, как всегда, но у него ничего не получалось, даже ложка едва не валилась из его рук.
— Так, — как можно бодрее начал он, корча улыбку и одновременно пытаясь отвести в сторону заблестевшие росой слезинок глаза, — я у вас в армию ухожу, — и тут же, пока дети, шокированные эти словами, не опомнились, начал быстро перечислять все мыслимые и немыслимые выгоды предстоящей службы…
Однажды он уже почти уехал от них, но только почти…
Стояла зима 1994–95 г.г., в Российской глубинке всё шло своим чередом, а в городе Грозном тридцать первого декабря начались бои. Ефимов, вот уже несколько лет категорически не смотревший теленовостей, несколько дней подряд не отлипал от экрана. Он видел, как воюют и гибнут Российские парни и… чувствовал стыд — они там, восемнадцатилетние неопытные ребята кладут свои жизни, а он, мужик с почти четырёхлетним боевым опытом сидит на печи.
На восьмой день начала войны Сергей отправился в военкомат и написал заявление с просьбой о призыве в Вооруженные Силы.
— Только, — попросил он, — повестку не присылайте, я сам буду периодически заезжать и узнавать.
— Хорошо, — кивнул военком, и Ефимов со спокойной совестью поехал по своим фермерским делам.
Дело двигалось не так быстро, как требовали его напряжённые нервы. Сергей каждую неделю появлялся на пороге военкомата, но разнарядки на него не было. В селе пока ещё никто не знал о принятом им решении, но, похоже, родственники уже догадывались. Возможно, видели появившуюся на лице и снедавшую его тоску, возможно что-то ещё, но братья и сёстры зачастили к ним в гости. Скорее всего первой о его намерениях догадалась жена и намекнула об этом мужниным родичам…
А Ефимов изнывал в ожидании. Совесть и возможно что-то ещё никак не давали ему покоя, а в груди всё больше и больше нарастала боль предстоявшего расставания.
Побывав в райцентре и, в очередной раз посетив военкомат, Сергей возвращался к себе в деревню. Он не спешил. Небо было затянуто тучами, мела лёгкая поземка, снежок, редкими хлопьями падавший с небес, сметался с лобового стекла лениво ползающими по нему дворниками. А на душе стояла еще более беспросветная хмарь. Проезжая село, в котором жил его друг Геннадий Дворянинов, Ефимов почти автоматически сбавил скорость и крутанул руль вправо — на сердце было пакостно и требовалось поговорить, раскрыть душу, переложить хоть малую часть носимой в груди боли на дружеские плечи. Сомнений в том, что здесь его по- доброму встретят и поймут, у него не было.
Геннадия он увидел ещё на подъезде, тот стоял во дворе и широкой лопатой пытался отгрести от гаражных дверей беспрестанно наметаемый туда снег. Но тщетно.
Плавно притормозив, Сергей помахал рукой, прокатил чуть дальше, развернулся в проулке и, выехав из него, остановился напротив калитки, ведущей во двор особняка Дворяниновых.
— Привет, Геннадий! — выбравшись из машины, Сергей хлопнул дверцей и даже не озаботившись её закрыванием на ключ двинулся в сторону довольно улыбающегося Геннадия.
— Привет, привет, — улыбка на лице Дворянинова стала ещё шире, — пошли в дом, — Геннадий кивнул в направлении своего недавно построенного жилища.
— Нет, Ген не пойду.
— Давай тогда хотя бы в гараж зайдём. От ветра спрячемся. Лясы пару минут поточим.
— Собственно, я для этого и заехал, — безропотно согласился Сергей и они потопали в направлении гаража.
— Ген, — Ефимов решил, что не стоит тянуть кота за хвост, — я наверное в Чечню уеду.
— Так, — медленно протянул Геннадий. Судя по его лицу, он огорчился, но не слишком удивился решению своего друга. — Когда?
Сергей неопредёленно пожал плечами.
— Ясно, ждешь, — Дворянинов умолк, и находясь в раздумьях, стал с отрешённым видом разглядывать лежавшие в большой коробочке свёрла.
— И на фига тебе это надо? — Геннадий, словно очнувшись, оторвался от созерцания инструмента и пристально посмотрел в лицо Ефимова. — Серёга, тебе что, Афгана мало? Давно «на погоду» блевать перестал? — спросил он, намекая на полученную Ефимовым «за речкой» контузию и сопутствующие ей «прелести», вылезавшие каждый раз при перемене погоды.
— Ген, я не могу просто так сидеть и смотреть, — слова звучали пафосно, но тем не менее Ефимов был уверен, что друг поймёт его правильно, — как гибнут восемнадцатилетние парни.
— Ты думаешь, что сможешь решить исход этой войны?
— Ген, я ничего не думаю, просто я по-другому не могу, — и отвернувшись, — мне стыдно.
— С тобой всё ясно. — Геннадий сокрушённо качнул головой. — Значит, когда едешь ещё не знаешь? — повторно заданный вопрос прозвучал без нажима. Друг на то он и друг, чтобы не требовать сиюминутного ответа. Захочет скажет, не захочет- не надо.
— Правда, не знаю. Жду. — Сергей хотел поделиться тем, как тяжело у него на душе, но промолчал.
— Может зайдёшь, — Дворянинов снова кивнул в направлении находившегося за гаражной стеной дома.
Ефимов отрицательно покачал головой.
— Ты тут моим помогай, если что, — он хотел сказать «если что со мной случится», но в последнюю секунду осёкся. Не стоило раньше времени настраивать друга на похоронный лад.
— В любое время, — Геннадий широко развёл руками. — Сам знаешь.
— Ладно, Ген, я поехал, — виновато улыбнулся Ефимов, — дел полно. Надо много успеть сделать.
— Езжай, — с грустью в глазах согласился Дворянинов, — уезжать будешь, не забудь заглянуть.
— Естественно, — ответил Ефимов и попытался улыбнуться. Не получилась.
— Слушай, — уже вдогонку прокричал Геннадий, — всё-таки за каким хреном ты туда полезешь? Чеченцев не любишь?
— Да нет, — Сергей неопределённо пожал плечами. — Я же сказал… Ген, я действительно не могу быть здесь, когда там гибнут только что призванные в армию пацаны. Да и, — он уже взялся за ручку дверцы, — тянет меня туда. Знаешь, — слова признания давались ему с трудом, — возможно, война — единственное место, где я хоть иногда чувствовал себя человеком… — он грустно улыбнулся и больше не говоря ни слова открыл дверцу, плюхнулся на сиденье и, заведя мотор, покатил прочь…
В тот раз на войну он так и не уехал — через два дня из военкомата (вопреки его просьбе) принесли повестку. Жена и мать ревели одновременно. В тот раз он не смог перешагнуть через их слезы, не смог оставить маленьких ребятишек, не смог уйти в неопределённость, не смог, не смог, не смог… И целый год был сам не свой, всё переживал, нервничал, не находя себе оправдания…
И вот теперь, спустя годы, когда огонь войны на Кавказе заполыхал вновь, он перешёл свой Рубикон. Возврата назад не было.
Контракт подписан, новая форма, комната в общежитии, и жизнь потекла по иному руслу…
