Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

– По ходу всё, Игорян, – произнёс Спрут, обращаясь к Штурману. – Звездец нам.

– Ну, я так просто подыхать не планирую.

– Мне под мостом так страшно не было. Аж трусит всего…

– Сейчас пойдём – втянешься. За уши потом будет не оттащить, – улыбнулся Штурман.

– Ха!

Траншея была одна, но дороги никто не знал. Группы выдвигались от Дозора-ноль с интервалом в три минуты, но этого было мало. На развилках люди останавливались, не понимая, куда сворачивать, доставали телефоны, открывали «Альпинквест», пытаясь понять, где они находятся и куда идти.

Очень быстро в траншее образовалась пробка. Бойцы дышали в затылок друг другу и переминались с ноги на ногу, как в очереди в супермаркете перед Новым годом. А потом из Авдеевки прилетели «птицы» и начался ад.

Траншея зашевелилась, как шерстяной шарф на ветру, заорала от боли и страха. Камикадзе пикировали на цели, всё вокруг взрывалось и разлеталось кровавыми ошмётками. Бойцы ползком забирались на бруствер и пытались укрыться в посадке под жиденькими кустами.

Штурман выполз из траншеи на брюхе, вскочил на ноги и побежал к ближайшему кусту, нырнул в заросли веток и замер, вскинув вверх автомат. Страха не было. Комики жужжали над головой, выискивая цели, но Игорь не шевелился и контролил глазами их полёт.

Плотность «птиц» была такая, что несколько из них столкнулись и взорвались в воздухе.

Кусты затрещали, и рядом со Штурманом упал командир, замер.

– Ну что, Игорян? Попали?

– Прорвёмся, товарищ майор.

– Надо искать блиндаж. Долго мы здесь не протянем.

Как только камикадзе ушли чуть в сторону, Гувер скомандовал:

– Погнали!

И они сломя голову рванули в глубь Муравейника. Добежали до новой траншеи, скатились в неё и без раздумий двинулись налево, в сторону «Царской охоты».

Из первого блиндажа их выгнали. Там уже сидели бойцы ЧВК «Товарищи», блиндаж был забит под завязку.

– Вон отсюда пошли, здесь нет места!

Во втором блиндаже место нашлось. Бойцы из 10-го танкового полка потеснились, и Гувер со Штурманом без сил сползли на пол по стеночке. Практически сразу начался миномётный обстрел. Мины взрывались в пяти-десяти метрах от блиндажа. Бойцы из «десятки» молчали, курили и молились, кто как умел. Обстрел длился до вечера, пока не стемнело. Под вечер в блиндаж завалились ещё трое бойцов из их полка – разведчики.

– Какая обстановка наверху? – спросил Гувер бойцов.

– Жопа. Щемят нас, как котят. Все потерялись, поперепутались…

– Надо идти, искать наших.

Когда обстрел стих, бойцы вынырнули из блиндажа и двинулись по траншее. В темноте свернули не туда и вышли чётко на позиции хохлов.

Первой же пулемётной очередью Штурмана ранило в руку навылет. Как будто сигарету об кожу притушили. Ещё одна пуля по касательной пробила магазин, закреплённый в подсумке на бронежилете. Зашипел порох, магазин задымился.

– Сука, я горю, горю… У меня гранаты, – заорал Штурман, падая на землю и пытаясь вытащить дымящийся магазин.

Рядом упал Гувер и заорал:

– Я – триста…

Разведчики успели рассредоточиться и открыть ответный огонь на подавление. Пули свистели прямо над головой, срезая голые ветки лысого редколесья.

– Откатываемся, – прохрипел Гувер.

И бойцы побежали назад, прикрывая друг друга.

Спрут не успел никуда убежать и попал под раздачу сразу же, во время движения по траншее. Когда прилетели камикадзе, он рванул было назад, но там было не пробиться. Он, собственно, ничего не успел сделать, даже испугаться не успел. Камикадзе ударил в бруствер траншеи в двух метрах от головы, Спрута отбросило к стенке, и он потерял сознание.

Очнулся Спрут под вечер, уже смеркалось. Голова звенела и раскалывалась, правая рука была посечена мелкими осколками, но артерии были не задеты. Он встал на ноги, пошатываясь, сделал несколько шагов, но ноги подкосились, Спрут рухнул на колени, и его вырвало. По Муравейнику продолжали прилетать мины, но сапёр уже не слышал разрывов, он ничего не слышал, кроме противного звона в голове. Из правого уха мелкими каплями текла кровь. Закружилась голова, и он опять потерял сознание.

Очнулся Спрут от того, что кто-то бил его по щекам. В темноте он не узнал бойца. Голова уже звенела не так сильно, сквозь левое ухо в сознание прорывались посторонние звуки.

– Пошли, пошли, – услышал Спрут.

Он с трудом встал на ноги и, шатаясь, пошёл вслед за бойцом, не понимая, кто это и куда его ведут.

Обратно к своим выходили через трубу.

В трубе боец включил фонарик, и Спрут узнал Бабая.

– Я очень плохо слышу, – сказал Спрут. – Говори громче.

– Я тоже триста, идём на откат, – прокричал Бабай.

– А мы правильно идём?

– Правильно. Я узнал дорогу у соседей. Где твой автомат?

Спрут провёл рукой за спиной – ствола не было.

– Потерял.

– Ладно, потом разберёмся. Пошли.

И они двинулись по трубе, согнувшись в три погибели, по колено в густой ледяной жиже.

Спрут не помнил, как долго они шли. Всё происходящее слилось в один долгий протяжный сон. Пришёл в себя он уже в госпитале.

Гувер, Штурман и трое разведчиков сумели выйти из-под обстрела и вернуться в блиндаж к соседям. Все были ранены, но живы. Гуверу пуля также попала в руку, но при этом задела кость. Сутки они ещё просидели под миномётным обстрелом. На второй день Гувер поплыл, начал заговариваться и клевать носом.

– Надо выходить, командир! – сказал ему Штурман.

– Давай попробуем.

Выходили под вечер. Выбирались часа три, плутая в трёх соснах. Дороги никто не знал, поэтому шли по наитию, спотыкаясь и падая в темноте. Но к ночи им удалось выйти на Дозор-ноль.

…Инженер с Французом сидели в блиндаже под непрекращающимся миномётным обстрелом. Это был большой, добротный блиндаж в три наката. Помимо сапёров в блиндаж набилось человек двадцать из разных подразделений. Хохлы работали по площади, мины ложились в трех-пяти метрах от блиндажа, но в крышу так ни одна и не попала.

Инженер затрофеил натовский гранатомёт и пару добротных тактических зимних кроссовок. На внутренней стороне обуви белым корректором было выведено имя украинского солдата: ДИМОН.

Француз чувствовал себя слабым и беззащитным. От каждого близкого прилёта он вздрагивал и что-то беззвучно шептал себе под нос.

В этом блиндаже они просидели две недели. Миномётный обстрел не прекращался ни на минуту. Лишь стихал немного по ночам, чтобы с утра возобновиться с новой силой.

– Вот бы маленький осколочек словить, – улыбнулся Француз. – Малюсенький совсем, в руку или в ногу.

– Ишь ты, – цокнул языком Инженер. – Маленький осколочек ещё заслужить надо.

Откатываться с позиций имели право только трёхсотые, и бойцы мечтали о