Другой деверь ранен, теперь пожизненный инвалид, свекор стар, позаботиться о пропавшем некому. А Гута так и не появился. Правда, где-то стороной шел торг, от Гуты пару раз посыльные прибывали — брата выкупили. Оба деверя с семьями через день покинули республику. Но старикам Туаевым, а Роза их сноха, от этого не легче. От одной банды вроде откупились, другие стали еще наглее.
— Я боюсь одна в этом замке жить, — стала жаловаться Роза свекрам. — Дайте мне адрес, телефон, я к мужу поеду.
— Ах, тебе «адрес и телефон»! — вскричала свекровь. — Как ты вступила в наш двор, начались эти невзгоды.
Ни слова Роза не ответила, тут же собрала свои жалкие манатки и вернулась к своим. Ее братья молчали, мать плакала, и чтобы все это пережить, она на следующий день вышла на работу.
— Как я рад, как я рад! — воскликнул заведующий отделением — Работать некому, почти все разбежались… А что будет, а что грядет… — он обхватил руками голову.
— А что будет? — тихо вымолвила Роза.
— Ты что, с Луны свалилась? Война! Война!.. Этого эти изверги добивались, к этому, с обеих сторон, дело вели.
В политике Роза не разбирается, да и разбираться не надо: такое стало твориться в начале зимы! И так видно, раненых привозить не успевают, от крови и стонов ей самой плохо. Трое суток она не выходила из отделения, урывками пару раз лишь удалось где-то в уголочке на полу поспать.
— Иди домой, отдохни, — отпускает ее заведующий, у самого веки красные, лицо обвислое, словно сам воевал. — Вроде все закончилось. Может, на этом перебесятся и успокоятся?
— Что ж это такое? — растеряна Роза.
— Война. Позиция и оппозиция за власть спорят. Москва меж ними кость бросает.
Этого Роза тоже не поняла или не хотела понимать; раз отпустили, она пошла домой, еле дошла и как мертвая свалилась — сама заболела, температура под сорок. Почти без сознания она провалялась в бреду более двух недель, а когда как-то утром глаза ее просветлели, то увидела огонь в дровяной печи, газа уже нет, мать в сторонке кукурузную муку замешивает.
— Фу, вроде пронесло. Как ты нас напугала! — скрывая от дочери, мать стерла слезу со щеки, оставив мучной след. — Пока болела, дважды за тобой приезжали, просили на работу выйти… Война, страшная война, говорят, начинается.
— Какая война? Война ведь закончилась.
— То, говорят, были игры. А сейчас вся Россия с танками и самолетами на нас наступает… Все бегут, и нам надо.
Ничего Роза не сказала. Несколько дней она приходила в себя. И,будто ничего не будет, — тишина, пушистый снег выпал, не очень холодно, а днем солнышко, да такое яркое, веселое, что не верится в дикость людей. Но война началась. Накануне Нового, 1995-го года, среди ночи стали летать самолеты над самой головой, и как начались взрывы, аж стекла дрожат, стены ходуном, все скрипит и стонет.
В доме Шааевых подвала нет, побежали к соседям, до утра высидели, а утром вновь тишина да тревожные вести: весь центр бомбили, с севера танки идут, вот-вот в Грозный войдут.
— Бежать надо, бежать! — кто-то кличет.
— Нана[7], я должна в больнице быть, — тихо вымолвила Роза.
— Доченька, ты как-никак, а замужем…
— В том-то и дело, что «как» и «никак», — грубо перебила дочь.
После долгой паузы мать почти что виновато продолжала:
— Я-то думала, может, уедешь к мужу, в Москву. Нам было бы спокойнее, а здесь ведь война.
— Моему так называемому мужу, тем более в Москве, — я не нужна. А вот в больнице я нужна и как медработник обязана быть там.
— Да-да, доченька, наверное, так, — очень тяжело вздохнула мать. — Раз выбрала эту профессию, то кто-то должен людей спасать. Твои братья тоже где-то там, не дай Бог что случится — кто о них позаботится?… А я — как соседи, с ними не пропаду. Обо мне не беспокойтесь — свой век прожила. Вы себя берегите… И знай, дочь, женщина без ребенка — в старости горе.
В предновогодний день, попав под обстрел и бомбежку, всю дорогу дрожа от страха, с превеликим трудом Роза добралась до родной больницы. И как раз весь персонал собирают в актовом зале. Она думала, что людей будет мало, а в зале встать негде, все встревожены, угрюмы, перешептываются — беда одна. Наконец, появился главврач, поднявшись на сцену, снял пальто, на нем выглаженный белый халат. Он поднял руку для внимания:
— Братья и сестры! — тихо начал он, постепенно повышая голос. — Трудные настали времена. Я никого не держу, не имею морального права. У каждого есть семьи, есть право выбора. Но мы медработники, и мы обязаны в столь тяжелую годину быть на службе, значит, быть со своим многострадальным народом. Мы врачеватели, а не политики — наше дело лечить всех, подчеркиваю, всех одинаково. Благодарности, тем более вознаграждения не ждите. Я рад и горд, что нас столько в этом зале. Будет тяжело, но мы должны сколько можем выстоять. Все мы в учебных заведениях проходили военно-полевую медицину. К сожалению, придется ее вспомнить, и выражаясь военной терминологией — переходим на казарменное положение. Надо терпеть, значит жить! А сегодня Новый год, поздравляю!
Началась невиданная канонада: именно в эту ночь состоялся первый штурм Грозного. И в эту же ночь поступило более тридцати раненых, снаряд разорвался во дворе, вышиб многие стекла. На крыше и стенах, по указу главврача, стали рисовать красные кресты. Сразу же появились вооруженные чеченцы.
— Убрать красные кресты, вы еще сами креститься начните.
— Это международная практика, обозначаем больницу.
— Рисуйте зеленый полумесяц.
— Могут не понять, это ведь для российских танков и самолетов.
— Убрать! — и для весу выстрел в потолок.
— С такой идеологией нам никто не страшен, — то ли в шутку, то ли всерьез отвечает главврач. — Вот только беда, я в спешке не догадался, зеленой краски нет.
— Сейчас доставим.
Не доставили, видимо не смогли, совсем жарко стало в городе; всюду гул, взрывы, смог. На третий день больница переполнена. Свет от генератора и тепло поддерживаются лишь в реанимации и в двух операционных. Главврач лично дежурит в приемном отделении — решает, кого срочно «на стол», кого в очередь.
— Куда вы его тащите? Это ведь русский солдат, — закричал один из раненых.
— Тут нет русских и чеченцев, — спокойно отвечает главврач, — здесь только медперсонал и пациенты, и отношение соразмерно ранению.
— Эх, разве вы чеченцы? Мне бы мой автомат.
— Автомат против самолета и танка, если мягко сказать, — нелепость. А ты хоть сейчас успокойся, молодой, тебе жить и жить, а не автомат таскать. Твои ноги перевязали, скоро уколы начнут действовать, ночь поспишь, а утром тобой займемся, будешь еще танцевать. Первую неделю еще как-то продержались. А потом началось самое тяжелое: медикаменты и перевязочный материал на исходе, запасы воды, солярки и еды закончились. В окровавленных, грязных халатах, подняв белый флаг, женщины буквально под огнем ходили с ведрами за два квартала, где в колодце обнаружили воду. А мужчинам-врачам приходилось обследовать покинутые жителями окрестные дома в поисках еды, дров, постельного белья, которое после кипячения шло на перевязку. Но это не самое тяжелое. Наиболее отчаянные искали по округе подбитую бронетехнику, чтобы слить остатки дизтоплива.
Уже были жертвы среди персонала, кладбище разрастается во дворе больницы, в само здание попало несколько ракет, даже был пожар, который с трудом потушили. Словом, сказать, что был подвиг — словно ничего не сказать…
Лишь в нескольких палатах окна забиты фанерой, и там более-менее тепло. А в остальном помещении гуляет сквозняк. Видимо, Роза не совсем оправилась от предыдущей простуды; чувствует она себя плохо, разбита, температура есть, кашель одолевает, — кашляют здесь все, грипп — это не болезнь, на ногах перенести можно, на себя медсестры лекарства жалеют, и может, чтобы не заражать раненых, можно было бы домой уйти. Да куда? Их больница несколько на отшибе, вроде поспокойнее, а что далее творится — постоянный гул.
