делала, но, когда Фельштейн спросил ее о мотивах, объяснила, что время, проведенное в молодежной сионистской организации «во враждебной среде, в Германии 30-х годов, подготовило ее к „несчастью“ лучше, чем других женщин, и помогло выжить… <…> „Я знала, что, если не сделаю все возможное для девочек, потом вообще ничего не будет…“»[390]
Первого ноября 1944 года, во время переклички на улице, эсэсовцы приказали двадцати пяти еврейским оркестранткам выстроиться в ряд и запретили возвращаться в блок за вещами. «Еврейкам приказали встать по одну руку, арийкам – по другую, это могло означать только одно: газовая камера, – вспоминала Анита в 1996 году. – Мне ужасно хотелось поговорить с сестрой Ренатой, чтобы она знала, что происходит»[391]. Рената, работавшая посыльной в другой части лагеря, должно быть, услышала о происходящем, так как уже прибежала к бараку. «Мысль о том, что нас сейчас разлучат, была невыносима для нас обеих, и ей показалось самым естественным просто присоединиться к нам, никто ее не остановил».
«Мы должны были сложить инструменты, принять душ и два часа ждать осмотра врача, – рассказывала Лили Мате. – Затем еврейским музыкантшам было приказано оставить инструменты, одеяла и любые нужные вещи, например расчески, зубные щетки или мыло, а также относительно приемлемую одежду»[392].
«Взамен нам выдали какое-то безобразие, – рассказывала Анита, вспоминая, как пришлось расстаться с оркестрантской формой. – Так мы поняли, что наше „безбедное“ время кончилось»[393]. Ей всё же удалось сохранить красный джемпер из ангоры – она «выписала» его из «Канады», обменяв на хлеб, который иногда получала за игру в оркестре. Когда на нем появлялась дырка, Анита распускала часть рукава, чтобы залатать прореху, и носила его день и ночь, чтобы согреться в суровую зиму в Биркенау. «Наконец, – вспоминала Лили, – нам дали по куску хлеба и посадили в поезд»[394].
Хильде ослушалась приказа эсэсовцев: «Я боялась потерять подруг из группы, но каким-то образом перед отправлением мне удалось выскользнуть из строя и вернуться в оркестровый блок, чтобы забрать „Фауста“ и все свои подарки». Книги дарили друзья из «Канады», и пятничными вечерами Хильде читала – это был ее символический Онег Шаббат[395]. Она не смогла взять увесистый томик Рильке, но даже в такой опасный момент проявила удивительную историческую дальновидность: захватила красную сумку, которую сшила, чтобы хранить ноты, авторучку Pelikan, которую ей подарил Йозеф Крамер, увидев, как она готовит аранжировки, а также – возможно, самое ценное из всех сокровищ – вещи, взятые из каморки Альмы в ночь, когда та умерла: черный кожаный блокнот с маленькой ручкой и стихами, которые они с Марго написали к запрещенному этюду Шопена.
Как только оркестрантки вышли из «сауны» в новых робах и выстроились на перроне, к ним присоединились другие еврейские заключенные, которых отправляли в Берген-Бельзен. Очевидцы вспоминают, что во время этого внезапного изгнания царил некоторый хаос, а заключенные болтались без присмотра: Рахела рассказывала, как ее подруга, русская мандолинистка Ольга Лосева побежала обратно в блок, чтобы принести ей что-то из важных вещей, а сестра Аниты Рената с несколькими другими женщинами не из оркестра присоединилась к еврейским артисткам на перроне. По не вполне понятным причинам Эва Стоёвска, польская певица-нееврейка, также оказалась в группе депортируемых в Бельзен. Лили Мате смогла взять с собой невестку Аранку. В тот же поезд пробралась шестнадцатилетняя Илзе Диамант, еврейская заключенная, побывавшая в нескольких лагерях после депортации из немецкого Штеттина (ныне Польша) в 1940 году.
Илзе впервые познакомилась с некоторыми девушками из оркестра, когда ее наказали за попытку пронести в лагерь спрятанный в одежде картофель. Оркестр играл у ворот, когда картошка выпала, и музыкантшам пришлось наблюдать за истязаниями. «Вместо того чтобы расстрелять, они отправили меня в карательный отряд. Я стояла на коленях неподалеку от места, где играл оркестр, и держала в ладонях два кирпича, три или четыре часа. Если бы я пошевелилась, меня бы убили на месте. Но я оказалась сильной. Не знаю, кто дал мне эти силы. Сейчас я понимаю: я была сильной, потому что родителей уже не было в живых».
Свидетельство, которое Илзе записала в Калифорнии в 1983 году, производит сильное впечатление. Она с трудом сдерживает слезы, рассказывая на беглом, но ломаном английском о семье, спустя сорок лет после того, как видела их в последний раз. Однако, когда она вспоминает о девушках из оркестра, которым обязана жизнью, ее лицо меняется. Илзе не вдается в подробности знакомства, но из рассказа понятно, что, пока она терпела наказание за украденную картофелину, музыкантши каким-то образом сумели выразить ей сочувствие. Она увидела шанс.
В день, когда оркестранток должны были отправить в другой лагерь, Илзе заметила: «Я видела, что все девушки из оркестра стояли справа, а сама стояла в группе слева. Я подумала: „Да ладно, тут точно смертники, я побывала во многих лагерях и уверена, что там, где стою я, покойницы“. И пробралась в их группу. Никто не сказал мне: „Тебе тут не место“. Никто не остановил меня, а девушки из оркестра помогли. Они подбадривали меня, приговаривая: „Давай! Давай!“ и звали к себе. Так мы попали в другой лагерь, Берген-Бельзен, тоже в лесу. Лес назывался Люнебургский»[396].
Анита вспоминала: «Мы были в счастливом неведении, что нас ждет. Подумать странно, мы все считали это каким-то чудом»[397]. Группу оркестранток-евреек, в которую к этому времени набралось уже более тридцати человек, погрузили в специальный вагон. Вместо туалета им на всю дорогу оставили одно ведро, но хотя бы сам вагон не был набит до отказа.
Чтобы не падать духом, три дня в пути женщины пели.
«Мы подбадривали себя, исполняя оркестровый репертуар, каждая – свою партию. Неважно, с инструментами или без, было ясно, что мы остаемся вместе», – рассказывает Анита[398]. Другие тоже вспоминали смесь надежды и отчаяния: Иветт пыталась имитировать голосом контрабас, Виолетта – скрипичное пиццикато, Лили – аккордеон. Они даже смеялись над какофонией, которую устроили. Девушки понимали, что жизнью до сих пор обязаны тому, что оказались вместе в оркестре, и старались поддержать друг друга и согреть, когда ударили заморозки. Они не знали, куда направляются, кроме слухов, что их везут в бывший военный лагерь.
Когда поезд остановился посреди леса недалеко от Ганновера, им велели выйти, построиться по пять в ряд и идти к неизвестному месту назначения.
«Мы с Анитой шли впереди. Думали, это наша конечная остановка, – вспоминала Элен Верник о дороге. – Это был ад. У всегда сохраняющей присутствие
