Если бы не мать рядом, очень худо было бы ей. А так мать то приласкает, то поплачет с ней, а то наоборот:
— Что ты нюни развесила? Все предписано Богом! Чистых быстро к себе забирает. На, сыграй-ка лучше для них, говорят, они только музыку и песни с земли слышат.
Порой веря в это, порой не веря, орошая скрипку отчима горькими слезами, играла Анастасия унылые мелодии.
— Да что ты делаешь? — и тогда возмущалась мать.
— Сыграй для них что-нибудь веселенькое, а то они с тоски помрут.
— Так они уже померли.
— Дура, дура, крестись. Молиться надо. И не померли они, а Бог благословил, к себе призвал. И до нас очередь дойдет, молись.
И вправду, в молитвах и в музыке она нашла хоть какой-то покой, успокоение. Но к прежней жизни вернуться не смогла, так и бросила неоконченную докторскую диссертацию.
— Может, в Москву вернемся? — как-то предложила мать.
— Никогда, могилки должны быть ухожены.
Будучи доцентом кафедры покойного мужа, Анастасия Тихоновна всю жизнь, вплоть до следующей в ее жизни войны, преподавала студентам физику. Но это была обыденная монотонная жизнь, которая ей удовлетворения не доставляла. А ее теперь нестерпимо тянуло к детям, и она вновь вернулась в лоно искусства: стала преподавателем в музыкальной школе. Там-то и был ее учеником Илья Столетов, чересчур упитанный, холеный мальчишка, за которым каждый день на персональной машине приезжала важная, расфуфыренная особа и каждый раз:
— Ну как мой сыночек Илюша?
А что она скажет, что слуха нет, ленив, чванлив, и даже пререкается. Нет, она всегда говорит о детях хорошо.
— Ничего, ничего, я думаю будет еще лучше.
— А как инструмент? На нем он играет лучше? С таким трудом в Москве достали, год заказ ждали.
Да, скрипка у Ильи прекрасная, может, даже лучше, чем инструмент отчима, и такой в Грозном, пожалуй, нет. Но при чем тут скрипка, если ребенок бездарен? А она все равно в ответ:
— Инструмент на зависть, и понятное дело, лучше стал играть.
И вдруг — дикая бестактность:
— А та скрипка где?
— Какая скрипка?
— Скрипка Мальдини, что вы у Аркаши-дурачка выудили… Да вы не волнуйтесь, все в прошлом, я не о том, и подойдя вплотную, шепотом. — Любые деньги заплачу, и никто не узнает.
Ни слова не смогла сказать в ответ Анастасия Тихоновна; ее ученик и той сын — Илья рядом стоял… А послать бы следовало, потом жалела.
Грозный, город небольшой, то на собрании, то на концерте, а то просто на улице она изредка встречала самого Столетова-отца. Аркадий Яковлевич «рос» на глазах. Стал первым секретарем одного из райкомов города, потом в горком партии перешел; делегат съездов, депутат, в общем, как всегда, — большой начальник. При виде Афанасьевой галантно, как он всегда умел, кланяется, непременно справляется о житье-бытье, а раз, вдруг ни с того ни с сего, пригласил показать свою дачу, и она почему-то не отказалась, все-таки связь с прошлым была.
В пригороде Грозного, средь лесного горного массива небольшой участок, двухэтажный дом, сторож-работник, что по тем временам иметь небезопасно — эксплуатация. Словом, шик! Было лето, жарили шашлык, пили хорошее вино, все время говорили о прошлом, и только о войне. К вечеру он пригласил ее в дом. То ли вино подействовало, то ли еще что, но она не противилась, а он, задыхаясь от одышки, раздел ее, и все не смог, может, не захотел; она уже не та Настя, Настенька.
Свесив меж тонких, хилых ног обрюзгший яйцеобразный живот, он сел рядом на диване; кряхтя, сопя медленно закурил, иногда, искоса поглядывая на лежащую женщину, и то ли по старой привычке, то ли из любопытства, он осторожно, словно по углям, слегка коснулся шва кесарева сечения, отдернул руку, отвернулся, больше и глядеть не хотел.
А она еще долго лежала, вспомнив, как он всегда любил водить этим пальчиком по всему ее телу, страстно шепча:
— Бог тебе дал эту атласную, нежную кожу; эту стать, эти формы, особенно грудь. А мне Бог дал тебя.
Так оно и было, всю забрал.
Однако тогда она не хотела вспоминать и ворошить прошлое, считала, жизнь прошла, и как бы подводя итог, впервые, на последнем свидании, перейдя с ним на «ты», спросила:
— Аркадий Яковлевич, а ты счастлив был?
Скрипя костяшками, вздохнув, он тяжело встал, глянул в зеркало и печально:
— Если честно, то с тобой да… А в целом, — он махнул рукой, потом глянул на семейную фотографию над камином.
— Посмотри на нее, разве в такой мымрой счастлив будешь? И дети все в нее — деньги, деньги давай!
Позже, уже облачившись в одежды, поправляя галстук, Столетов перед зеркалом подтягивал пузо, выправляя былую стать:
— А что? Я думаю, мое счастье еще впереди… Гм, твое, Настенька, тоже, он дежурно поцеловал ее в щечку.
— Кстати, ты прекрасно сохранилась! — и присвистнув: — На днях в Европу, командировка, что тебе привезти?
Больше никого из Столетовых она не видела. Аркадий Яковлевич перешел на работу в Москву, перевез семью…
В 1986 году умерла мать Анастасии Тихоновны. После этого она обменяла свою квартиру и мамину комнату в Москве на хороший дом с участком земли в самом центре Грозного, на Первомайской. Теперь у нее появилась еще одна страсть — цветы: и летом и зимой, в оранжерее и в парнике она выращивала разнообразные цветы и каждое воскресенье носила их на кладбище — каждому по букетику, и играла на скрипке отчима; когда тоску, когда печаль, когда надежду на скорую встречу…
Глава девятая
Ночь. Грозный. Тишина. Даже слышно, как Сунжа течет. И уже не первую ночь, а, наверное, и с пару месяцев в городе не стреляют. Вроде и те, на блокпостах стоят, и те, что по подвалам и подворотням водятся, теперь друг другу будто бы не мешают, не замечают, словом, могут мирно сосуществовать, то ли приказ такой, то ли еще что, а в общем, картина очень даже благостная — город второпях восстанавливают; средства есть, работа есть, днем значительное оживление, пробки на дорогах, толчея; шум, гам, словно жизнь. А вот ночью… Ночью над городом тишина, зловещая тишина, даже слышно, как Сунжа течет.
Над разбитым городом плавно взошла спелая сочная луна, залила фосфоритовым светом мрак перекошенных руин, так что казалось, будто на фоне едкой синевы бесконечного неба, в смертной схватке раскрытая пасть не смогла мир съесть, так и застыла голодная челюсть, а зубы уже выбиты, изъяты, лишь высотки города, как изъеденные клыки, еще стоят по периметру центра. А в самом центре — оазис, блок-пост озарен, но и там тишина, не чувствуется никакого движения, лишь вокруг прожекторов мошкара тучами, да летучие мыши — света боятся, а живность влечет.
Как ни странно, тут же рядом, по-над бывшим «Детским миром» тоже в окошке свет горел, совсем недавно потух; вот туда-то, где еще есть жизнь, заглянула заманчивая луна, проложила ковровую дорожку прямо посреди большой комнаты, вслушалась.
— Спит? — тревожный шепот Розы.
— Вроде заснул, — бабушка теснее прижала к себе Мальчика.
— Как он плакал, — Роза тяжело вздохнула.
— Эта родной скрипка стала, как единственная игрушка.
— Да… Такое потрясение.
— Вы-то сами как?
— Ой, Роза, спасибо. Признаюсь, чтоб он не видел, еле-еле держалась. А после твоего укола прямо отпустило, дышать могу.
— Вас обоих завтра в нашу больницу поведу. У меня есть подозрение, что у вас, — она замолчала, переворачиваясь на другой бок, заскрипели пружины старого дивана.
— Как мои кости стонут, — грустно выдала бабушка. Тоже думаю — микроинсульт.
— Не-не, простой приступ, — оживилась Роза.
В это время Мальчик во сне простонал, задвигал конечностями, скидывая одеяло, отталкивая бабушку и четким баском, словно пробудившись:
— Да что вы шутите?! Они не прилетят…
Женщины замерли, даже задышали осторожно. А яркий лунный луч, как-то уж очень прытко пополз к постели Мальчика, щекотнул игриво его ресницами, и он вначале дернулся, прыснул смехом, а потом громко:
