пахло сырой землёй и тишиной. Таня зевала в кружку. Животные наконец-то успокоились. И на какой-то странный момент всё стало похоже не на побег, а на обычную нелепую жизнь.
— У меня ощущение, — пробормотала Таня, — что мы в очень дешёвом, но затягивающем сериале.
— У меня ощущение, — сказала Вера, — что если ты сейчас не уснёшь, я сама тебя выключу.
— А у меня ощущение, — сухо вставил Мирон, — что нам всем лучше быть потише.
Они замолчали. Потому что он был прав. Потому что тишина за городом была другая — слишком глубокая, чтобы забывать о причине, по которой они здесь.
Позже, когда Таня всё-таки ушла спать, Вера вышла на веранду. Ночь была тёплая. Пахло травой и дымом от чьей-то далёкой печки. Она стояла, обхватив себя руками, когда услышала шаги за спиной.
Мирон.
— Тебе холодно? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему дрожишь?
— Ты всегда задаёшь слишком точные вопросы?
— Только когда не знаю, как спросить главное.
Она обернулась. Он стоял совсем близко. Без угрозы. Без привычной тяжести. Просто рядом.
— И что главное? — тихо спросила Вера.
Он смотрел на неё так, будто в первый раз за долгое время позволил себе не прятаться.
— Что с нами делать.
Она сглотнула. Потому что это «с нами» было опаснее любого пистолета.
— Ничего, — прошептала Вера. — Наверное.
— Врёшь.
— Конечно.
Он поднял руку. Очень медленно. Коснулся её щеки костяшками пальцев — едва-едва, будто всё ещё давал возможность отступить.
Она не отступила.
И тогда Мирон поцеловал её.
Без спешки.
Без давления.
Но с такой жадной сдержанностью, что у Веры подкосились колени сильнее, чем если бы он просто прижал её к стене.
Он целовал так, будто давно этого хотел и всё ещё не верил, что можно.
Она ответила сразу.
Не думая.
Не умея уже остановиться.
И только когда из дома донеслось громкое:
— О-о-о! Наконец-то!
Они оба отпрянули.
Жора, конечно.
— Я его сварю, — хрипло сказала Вера, уткнувшись лбом Мирону в плечо.
Он тихо рассмеялся. И впервые этот звук показался ей не опасным, а родным.
Глава 15
На следующее утро Таня уехала. Перед отъездом она обняла Веру, ткнула пальцем в Мирона и сказала:
— Смотри у меня. Она у нас одна.
— Таня, — простонала Вера.
— Что? Я мягко. Могу жёстче.
Мирон только кивнул:
— Понял.
— Вот и отлично. А если кто-то из вас начнёт творить драму вместо того, чтобы разговаривать, я приеду и сама всё организую.
— Это угроза? — спросил он.
— Это сервис.
Когда её машина скрылась за поворотом, дом стал вдруг очень тихим. Слишком тихим. Вера стояла на крыльце, провожая взглядом пыльную дорогу, и чувствовала, как осознание медленно наваливается: они остались вдвоём. Ну, почти. С двумя котами, собакой, шпицем и морально разложившимся попугаем. Но всё-таки вдвоём.
— Ты так напряжена, — сказал Мирон, подходя ближе, — будто сейчас начнёшь драться с воздухом.
— Не исключено, — буркнула Вера.
— Из-за меня?
Она повернулась к нему. После вчерашнего поцелуя смотреть в его лицо было отдельной формой пытки. Потому что в памяти тут же всплывало, как он держал её за талию, как выдохнул в губы, как осторожно, но уверенно целовал — не сносил крышу, а снимал её медленно, слой за слоем.
— Нет, — соврала Вера.
— Плохо врёшь.
— Я ветеринар. Мне не надо врать. Мне обычно и так всё рассказывают, особенно под наркозом.
Он усмехнулся.
— И что ты хочешь делать сегодня, доктор?
— Следить, чтобы ты не умер. Кормить зверьё. Пытаться не думать.
— О чём?
Она посмотрела на него очень выразительно.
— А. Об этом.
— Именно.
Мирон помолчал. Потом подошёл ещё ближе.
— Я не жалею, — сказал он тихо.
И всё. Всё. После этого у Веры внутри просто не осталось ни одного вменяемого аргумента.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она.
— Это неточный диагноз.
— Заткнись.
Он коснулся её щеки большим пальцем, легко, почти ласково.
— Попробуй сказать, что тебе не понравилось.
— Ты сейчас очень самоуверенный для человека, которого я ещё вчера перевязывала.
— А ты очень красивая, когда злишься.
— Не заговаривай мне зубы.
— А если хочу?
Она уже открыла рот, чтобы ответить. Но тут Персик, возмущённый тем, что его человек слишком долго не обращает на него внимания, с яростью врезался Мирону в ногу.
Тот вздрогнул от неожиданности. Вера прыснула.
— Всё, — сказала она сквозь смех. — Романтика окончена. Тебя побил шпиц.
— Я это запомню.
— Он тоже.
День тянулся странно. То неловко, то спокойно. Они занимались простыми вещами — выгуляли Борща, разобрали запасы еды, проветрили комнаты, нашли в кладовке старый плед и набор инструментов.
Мирон, конечно, полез чинить разболтавшуюся дверцу шкафа.
— Я тебя ударю, — предупредила Вера, стоя в дверях кухни.
— Я просто подтяну петлю.
— Ты раненый.
— Я аккуратно.
— Все мужчины, из-за которых потом приходится вызывать скорую, сначала так и говорят.
Он всё равно закончил за пять минут. Потом сел, побледнел и получил от Веры выговор на десять минут и новую порцию лекарств.
— Ты невозможный, — заключила она.
— А ты заботливая.
— Это не комплимент, это приговор.
— Мне подходит.
Во второй половине дня они сели на веранде. Вера сортировала старые аптечные коробки, Мирон молча пил чай. Борщ лежал у его ног. Белка дремала на перилах. Из дома доносилось, как Жора воспитывает Персика фразой:
— Не нуди, мужик!
— Скажи честно, — вдруг спросила Вера, не поднимая глаз. — Ты утром хотел притвориться, что между нами ничего не было?
Он ответил не сразу.
— Да.
— Почему?
— Потому что это нечестно.
Она вскинула голову.
— Что именно?
— Всё это. Ты не должна оказаться в бегах из-за меня, а потом ещё и…
— Ещё и что?
Он смотрел на неё долго.
— Привязываться.
Слово прозвучало почти грубо. Слишком тяжело. Будто он сам себе его запрещал.
Вера медленно отложила коробку.
— А если я уже?
Мирон закрыл глаза на секунду.
— Не надо, Вера.
— Это не ответ.
— Это просьба.
Она почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него даже. На эту мужскую привычку решать за двоих, что опасно, что вовремя, что можно чувствовать.
— Знаешь, что меня бесит? — сказала она тихо. — Когда мужчины думают, будто делают одолжение, отказываясь от меня “ради моего блага”.
Он сразу напрягся.
— Я не это имел в виду.
— Именно это. “Не привязывайся”. “Тебе будет лучше без меня”. “Ты не должна”. Мне всё это уже говорили. И каждый раз за красивыми словами о заботе стоял обычный страх.
Мирон поставил кружку.
— Я не боюсь тебя.
— Нет. Ты боишься, что тебе не всё равно.
Молчание стало резким. Он поднялся слишком быстро — и тут же чуть
