побледнел от боли. Вера автоматически рванулась к нему.
— Сядь, — резко сказала она.
— Не трогай меня сейчас.
И это ударило сильнее, чем должно было. Она замерла. Отступила. Его лицо тут же изменилось — будто он сам понял, что именно сказал.
— Вера…
— Нет, — сказала она очень ровно. — Не сейчас.
И ушла в дом, пока не наговорила того, за что потом будет стыдно.
Глава 16
Обижаться было неудобно. Особенно когда дом маленький, животных много, а мужчина, на которого ты обижена, всё равно выглядит так, будто ему больнее, чем тебе. Но Вера обиделась. По-настоящему. Не с истерикой, не с хлопаньем дверями, а той тихой женской обидой, когда голос становится вежливым, движения точными, а воздух вокруг опасно холодным. Мирон понял это сразу. И, кажется, впервые не знал, что с этим делать.
К вечеру они обменялись примерно четырьмя фразами.
— Борщу дал таблетки?
— Да.
— Температура?
— Нормальная.
— Ешь.
— Не хочу.
— Захоти.
На этом романтика временно закончилась.
Жора, конечно, страдал от недостатка драмы и пытался её поддерживать.
— Ой всё! Ой всё! — кричал он с клетки.
— Замолчи, — одновременно сказали Вера и Мирон.
— Любовь страдает!
— Жора, я тебя продам, — сказала Вера.
— Не продашь! Жадная!
После ужина Мирон всё-таки подошёл к ней сам. Она стояла у раковины, мыла миски, слишком усердно намыливая одну и ту же.
— Прости, — сказал он за спиной.
Вера не обернулась.
— За что именно? Уточни. Список длинный.
— За тон. За слова. За то, что опять решил за тебя.
Она поставила миску в сушилку. Медленно. Потом всё-таки повернулась.
— Почему ты всё время думаешь, что у тебя есть на это право?
Он не отвёл взгляд.
— Привычка.
— Плохая.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Потому что если бы знал, то понял бы: я не фарфоровая. Мне не нужно, чтобы мной жертвовали молча. Мне нужно, чтобы со мной говорили честно.
Он кивнул.
— Я пытаюсь.
— Плохо пытаешься.
— Да.
И вот это спокойное признание почему-то выбило из неё остатки боевого запала.
Вера устало потерла лицо.
— Мирон… я не прошу тебя обещать навсегда. Я не прошу сейчас выбирать между мной и твоей прошлой жизнью. Я вообще от тебя пока ничего не прошу. Но не надо решать за меня, что мне чувствовать. Это моё.
Он сделал шаг ближе.
— Хорошо.
— И если тебе страшно — так и скажи.
— Страшно, — ответил он сразу.
Она моргнула. Не ожидала.
— Что?
— Страшно, — повторил Мирон тише. — Потому что я давно не был рядом с человеком, с которым мне хочется не просто спать, а остаться до утра и не уйти первым. Потому что ты смотришь на меня так, будто я ещё человек, а не то, во что сам себя превратил. Потому что мне с тобой… спокойно. А это для меня хуже любой зависимости.
Вера стояла, не двигаясь.
Где-то сзади Персик чавкал кормом.
Борщ вздохнул во сне.
А у неё в груди всё медленно и необратимо таяло.
— Вот, — сказала она хрипло. — Видишь? Это и есть разговор. Не так уж сложно.
Он вдруг усмехнулся.
— Для тебя, может, и не сложно.
— Для тебя тоже. Просто ты упрямый.
— Есть такое.
Вера сделала шаг к нему. Совсем маленький.
— И что мы теперь будем делать с этим страшным спокойствием? — тихо спросила она.
Мирон посмотрел на её губы. Потом снова в глаза.
— Не знаю.
— Ужасный ответ.
— Другого пока нет.
— Ладно. Тогда давай хотя бы без глупого благородства.
— Постараюсь.
— И без “не трогай меня сейчас”.
На его лице мелькнуло что-то вроде вины.
— Не повторится.
Она ещё секунду смотрела на него. А потом сказала:
— Хорошо. Тогда поцелуй меня нормально, пока я не передумала.
Кажется, он сам не ожидал, что она скажет это вслух. Но отреагировал сразу. Подошёл. Положил ладонь ей на затылок. И поцеловал так, что у Веры зазвенело всё — от коленей до ключиц.
Теперь без сдержанности. Без попытки вовремя остановиться. Его рот был тёплым, жадным, уверенным, но всё равно бережным — как будто он и правда боялся не напора, а того, что она может исчезнуть, если держать слишком сильно.
Вера вцепилась пальцами в его футболку. По спине побежали мурашки.
И когда из-за двери донеслось довольное:
— Ну вот!
Они оба, не разрывая поцелуя, одновременно рассмеялись.
Это было хуже и лучше всего сразу.
Глава 17
После этого всё изменилось. Не резко. Не так, чтобы мир перевернулся и заиграла музыка. Просто между ними исчезла одна из стен. И дом сразу стал другим.
Теперь Вера привычно касалась его плеча, проходя мимо. Мирон притягивал её ближе за талию, когда она ставила перед ним тарелку. Они обменивались короткими взглядами через комнату, от которых у неё сбивалось дыхание.
Даже молчание стало другим.
Тёплым.
Наполненным.
Опасным в своей простоте.
На третий день за городом Мирон уже ходил почти нормально, хотя Вера всё ещё следила за ним как злая санитарка.
— Не наклоняйся так резко.
— Не поднимай Борща.
— Не таскай дрова.
— Почему ты вообще пытаешься таскать дрова?!
— Потому что я ещё мужчина, — мрачно отвечал он.
— Тогда веди себя как умный мужчина. Они хотя бы существуют в теории.
Он терпел. Иногда даже с улыбкой.
К обеду они вместе вышли на участок. Вера развешивала выстиранные полотенца, Мирон сидел на ступеньках и чистил яблоко ножом с такой сосредоточенностью, будто это был боевой ритуал.
— Ты пугающе хорошо управляешься с ножами, — заметила Вера.
— Работа такая.
— Очень хотелось бы однажды услышать от тебя что-то мирное. Например: “Я ужасно готовлю пасту, потому что всё детство играл на скрипке”.
Он хмыкнул.
— Скрипку не обещаю. А вот готовлю я действительно плохо.
— О, слава богу. Хоть один недостаток.
— Ты сейчас флиртуешь?
Она повесила полотенце и обернулась.
— А если да?
— Тогда мне нравится.
Именно в этот момент с дороги донёсся звук мотора.
Они оба замерли.
Секунда — и вся лёгкость исчезла.
Мирон встал мгновенно. Так быстро, что Вера даже испугалась за его бок.
— В дом, — тихо сказал он.
— Нет.
— Вера.
— Нет, я не…
Он посмотрел на неё так, что договорить не получилось.
— В дом. Сейчас.
На участок заехала старая машина. Из неё вышел тот самый молчаливый человек Мирона — и ещё один парень, незнакомый. Опасности в их движениях не было. Но напряжение всё равно держалось, пока Мирон не кивнул первым. Только тогда Вера выдохнула.
— Спокойно, — сказал молчаливый. — Я один. Это Стас.
Стас был молодым, лет двадцати семи, с синяком на скуле и
