class="p1">Но удара не последовало. Мясник боялся Книги больше, чем ненавидел Алену.
Дверь магазина открылась со скрежетом, выпуская её на воздух.
После спертого, пряного духа лавки уличный воздух показался стерильным.
Алена сделала глубокий вдох.
Она сделала это. Она добыла еду. Она выжила.
Она спустилась с крыльца на площадь.
И остановилась.
Площадь изменилась.
Когда она заходила внутрь, здесь было пусто.
Теперь у постамента с гнутой арматурой стояли люди.
Трое.
Один — тот самый «Счетовод» с пустой тачкой. Он перестал бормотать цифры. Он стоял, опираясь на ручки своей тележки, и смотрел на неё мутными бельмами.
Второй — Семеныч, пьяница, продавший велосипед. Он сидел на земле, прижимая к груди бутылку, и раскачивался. Но его взгляд был прикован к её рюкзаку.
Третья — женщина в платке, замотанная в какие-то тряпки так, что лица не видно. Она стояла неподвижно, как столб.
Они молчали.
Они просто смотрели.
Смотрели на то, как она выходит из лавки Михалыча живой и с полным рюкзаком.
В Заблудье новости распространялись не через интернет. Они передавались через саму землю, через корни, через воздух.
Наследница вернулась. Наследница открыла Книгу. Наследница нагнула Мясника.
Алена поудобнее перехватила лямки рюкзака и двинулась сквозь строй.
— Добрый день, — бросила она, проходя мимо Счетовода.
Тот не ответил. Но когда она прошла, он вдруг повернул голову. Шея хрустнула.
— Четыре… — прошелестел он ей в спину. — Четыре банки тушенки… два кило гречи… Богатая…
Алена ускорила шаг.
Ей казалось, что взгляды этих людей — липкие, холодные — тянутся за ней, как паутина.
Это были не приветливые соседи. Это были голодные духи, которые увидели источник пищи.
У Михалыча они боялись просить. Но она — не Михалыч. Она — хрупкая женщина.
Она свернула в переулок, ведущий к дому бабушки.
Дом был виден в конце улицы — темный, надежный. Крепость.
Нужно дойти. Запереть дверь. Выпустить Чура. Съесть, наконец, этой чертовой каши.
За спиной послышался шорох.
Хруст гравия.
Алена резко обернулась.
Улица была пуста. Серые заборы, пыль, тишина.
Но ощущение чужого присутствия не исчезло.
Кто-то шел за ней.
Не открыто, как те трое на площади. А скрытно. Прячась за углами.
Алена нащупала в кармане ключ. Он был горячим.
Значит, угроза реальна.
Она почти побежала.
Взлетела на крыльцо.
Сунула ключ в скважину. Руки дрожали, металл звякнул о накладку.
Давай же…
Замок щелкнул.
Алена ввалилась в сени и захлопнула дверь, навалившись на неё спиной.
Задвинула засов.
Накинула крючок.
— Чур! — позвала она. — Я принесла еду!
Тишина.
Дом молчал.
Из горницы не доносилось ни звука. Ни шуршания веника, ни ворчания.
Алена прошла в комнату.
— Чур?
Пусто.
Веник лежал посреди пола.
А на столе, там, где она оставила кошелек, лежало кое-что другое.
Лист бумаги, вырванный из той самой школьной тетради.
И на нем — корявые, написанные углем буквы:
«ОНИ УЗНАЛИ ПРО КНИГУ. Я УШЕЛ В ПОДПОЛ. ДО НОЧИ НЕ ЗОВИ. И ОКНА ЗАШТОРЬ. СЕГОДНЯ БУДУТ ГОСТИ».
Алена выронила рюкзак.
Банки глухо звякнули внутри.
Победа над Михалычем была пирровой. Она показала зубы, но этим лишь привлекла внимание всей стаи.
Алена подошла к окну.
Сквозь мутное стекло она увидела, как в начале улицы, там, где переулок сворачивал к площади, показалась фигура.
Человек с тачкой.
Он остановился и медленно поднял руку, указывая на её дом.
Глава 6. Чужая совесть
Алена стояла у окна, спрятавшись за пыльной плюшевой шторой. Она оставила лишь узкую щель, достаточную для одного глаза.
Сердце стучало в ребрах, как пойманная птица.
Они пришли.
Чур в записке не соврал — гости явились. Но они вели себя не так, как она ожидала.
Алена, начитавшаяся триллеров и насмотревшаяся ужастиков, ждала штурма. Ждала, что в окна полетят камни, что дверь будут ломать топорами, что толпа будет выть и требовать её крови.
Но Заблудье было страшнее любого кино.
Они просто стояли.
Вдоль невысокого штакетника, отделяющего двор от улицы, выстроилась шеренга.
Человек десять.
Счетовод со своей пустой тачкой. Женщина в платке. Семеныч, прижимающий к груди бутылку. И другие — серые, безликие фигуры в ватниках и старых куртках.
Они не переступали черту. Калитка была не заперта (замок на ней был чисто символический), но никто не решался войти во двор.
Видимо, Вера за годы жизни вбила им в подкорку какой-то рефлекс: за этот забор — нельзя. Или же зола на пороге, которую рассыпал Чур, работала как невидимый купол.
Они стояли молча.
Их лица были обращены к дому. Мутные, белесые глаза шарили по фасаду, пытаясь уловить движение внутри.
Алена видела, как шевелятся их губы.
Они что-то говорили. Или шептали. Или молились.
Она напрягла слух, пытаясь уловить хоть слово сквозь двойные рамы и ватную прокладку между ними.
Тишина.
Стекло глушило всё.
Она видела только движение ртов — ритмичное, дерганое, похожее на жевание.
Шлеп-шлеп-шлеп.
Это было невыносимо.
Психологически это давило сильнее, чем крик. Безмолвная толпа наркоманов, стоящая у аптеки, которая закрылась. Они знали, что у неё есть лекарство — Книга, способная списать их долги, вернуть им память или добить окончательно. И они ждали, когда она совершит ошибку.
Алена отошла от окна и задернула штору поплотнее.
В доме сгущались сумерки. Зажигать свет было нельзя — это привлекло бы еще больше внимания.
— Чур? — позвала она шепотом. — Чур, ты здесь?
Тишина.
Только половицы скрипнули под её ногами.
Домовой не отзывался. Спрятался в своей норе, оставив её разгребать последствия её же смелости.
Алена прошла на кухню. Ей нужно было чем-то занять руки, иначе паника накроет с головой.
Еда.
Она выгрузила на стол трофеи: банки с тушенкой, гречку, соль.
Желудок скрутило спазмом — она не ела почти сутки.
— Война войной, а обед по расписанию, — пробормотала она себе под нос. Звук собственного голоса немного успокоил.
В доме была печь. Были дрова. Была вода в ведре (Чур наносил вчера).
Алена действовала механически.
Открыть заслонку. Положить бересту. Чиркнуть спичкой.
Огонь занялся весело, с гудением.
Она насыпала гречку в чугунок, залила водой, кинула туда же щепотку соли и полбанки тушенки.
Жирный, мясной запах поплыл по комнате, перебивая запах пыли и страха.
Пока каша варилась, Алена снова подошла к окну. Осторожно отогнула край шторы.
Солнце садилось. Небо на западе окрасилось в болезненный, багрово-фиолетовый цвет, похожий на синяк.
Тени от забора удлинились, превратившись в черные когти, тянущиеся к крыльцу.
Толпа за забором заволновалась.
Люди начали
