горем. Чужими секретами. Много... сотни слоев. Ты их коллекционируешь, что ли?
Он открыл глаза. В них светилась догадка.
— Ментовка? Нет, руки нежные, глаза слишком умные. Судья? Тоже нет, властью не пахнет, пахнет... сочувствием.
Он щелкнул пальцами.
— Мозгоправ! Точно? Лечишь души разговорами?
Алена молчала. Отрицать было бессмысленно — он «читал» её, как открытую книгу.
— Психолог, — коротко ответила она.
— Бинго! — гаркнул Михалыч. — Я так и знал! Деликатес!
Он хлопнул ладонью по прилавку.
— У психологов самые вкусные воспоминания. Вы же всё в себя впитываете, как губки. Пропускаете через себя. Это уже не сырое мясо, это... фарш. Со специями.
Он наклонился к ней, понизив голос до вкрадчивого шепота.
— Слушай, док. Давай договоримся. Ты мне — одну историю. Не свою. Чужую. Самую страшную. Клиентскую. Про маньяка какого-нибудь, или про извращенца.
Он облизнул губы.
— А я тебе — царский паек. Тушенку армейскую, гречку, сгущенку... Сгущенку любишь?
Искушение было велико.
Отдать чужую историю? Историю пациента? Это даже не её личная боль. Это профессиональная тайна, но здесь нет этического комитета. Здесь есть только голод.
Можно отдать историю Артёма про лифт. Или историю того мальчика из окна.
Это легко. И она получит еду.
Алена почувствовала, как предательская мысль «соглашайся» скользнула в сознание.
Но тут же всплыла другая.
Если я начну торговать пациентами, я перестану быть врачом. Я стану как он. Мясником.
— Нет, — сказала она.
Улыбка сползла с лица Михалыча.
— Нет? — переспросил он тихо. — Гордая? Или жадная?
— Я не торгую людьми. Ни живыми, ни мертвыми.
Михалыч снова взял тесак. Постучал лезвием по ладони.
— Зря. Ой, зря... — пробасил он. — Голод — не тетка. Через три дня приползешь. Будешь умолять, чтобы я взял. Но цена будет другой.
Он посмотрел на пустую тару за своей спиной.
— Знаешь, что я делаю с такими принципиальными? Я жду. А пока жду... я могу ускорить процесс.
Он кивнул на дверь.
— Выйти отсюда трудно, док. Дверь тяжелая. Замок заедает. А я могу случайно... забыть ключ. И посидишь ты тут в темноте. С моими баночками. Послушаешь, как они шепчутся.
Это была прямая угроза.
Он собирался запереть её здесь. Взять измором.
Михалыч начал медленно обходить прилавок, сжимая тесак. Выход был за его спиной.
Он отрезал её от двери.
— Давай, док. Не ломайся. Одно воспоминание. Маленькое. Про инцест? Про убийство? Ну?
Алена отступила на шаг назад, упираясь спиной в полку с банками. Стекляшки жалобно звякнули.
Бежать было некуда.
Она сунула руку в рюкзак.
Нащупала холодный переплет.
Нащупала нож. Нож против тесака — смешно.
А вот Книга...
— Стой, — сказала она. Голос был тихим, но в нем зазвенела сталь.
Михалыч остановился в двух шагах от неё. Он был огромным, как гора.
— Чего стоять? Плати или...
Алена резко выдернула руку из рюкзака.
Но не с ножом.
Она вытащила черную тетрадь.
И с размаху хлопнула ею по ближайшей полке с крупой.
Грохот в тишине прозвучал как выстрел.
На обложке, в свете тусклой лампы, белело слово: «ДОЛЖНИКИ».
Михалыч замер.
Его глазки-бусинки расширились. Тесак в руке дрогнул и опустился.
Он узнал эту тетрадь.
— Откуда... — прохрипел он. Голос его сел, потеряв всю свою гулкость. — Откуда у тебя это?
Алена положила руку на обложку, чувствуя, как от книги исходит странный холод.
— Я — внучка Веры, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — И я пришла забрать долг.
Михалыч побледнел. Его красное лицо стало цвета несвежего сала.
Он сделал шаг назад.
— Вера умерла... Книга должна была сгореть...
— Рукописи не горят, Михалыч, — усмехнулась Алена, чувствуя, как страх уходит, сменяясь пьянящим ощущением власти. — Открываем? Или так договоримся?
Она сделала вид, что собирается открыть тетрадь.
— Нет! — взвизгнул мясник, выставив перед собой свободную руку. — Не открывай! Не читай вслух!
— Тогда слушай, — сказала Алена, вспоминая строчку, которую выучила наизусть. — Михалыч. Грех: Жадность. Долг: Проход.
Она сделала паузу.
— И еда. Полный рюкзак еды. В счет процентов за три года просрочки.
Михалыч стоял, тяжело дыша. Он переводил взгляд с Алены на тетрадь и обратно. В его глазах боролись жадность и животный ужас перед магией Книги.
Ужас победил.
— Бери... — буркнул он, отступая за прилавок и пряча тесак. — Бери, ведьма. Всё бери. Только Книгу спрячь. Она фонит.
Михалыч двигался с яростью загнанного зверя.
Он сметал продукты с полок и швырял их на прилавок. Банки с тушенкой гремели, ударяясь о дерево. Пачки гречки падали с глухим шлепаньем.
— На! — рычал он. — Жри! Подавись!
Алена не вздрагивала. Она стояла прямо, держа руку на рюкзаке, где лежала Книга.
Это было пьянящее чувство. Смесь адреналина и темного, холодного торжества. Еще минуту назад она была жертвой, которую хотели запереть в темноте. Теперь она диктовала условия.
Психолог внутри неё шептал: «Осторожно. Власть — это наркотик. Не подсядь».
Михалыч швырнул последнюю банку — сгущенку с сине-белой этикеткой. Она покатилась по прилавку и остановилась у руки Алены.
— Всё, — выдохнул мясник. — Проценты закрыты. Долг за проход списан. Больше я тебе ничего не должен.
Он уперся кулаками в стол, нависая над ней. Его лицо лоснилось от пота, глаза горели ненавистью.
— Ты думаешь, ты победила, док? Думаешь, нашла волшебную палочку?
Алена молча начала сгребать продукты в рюкзак. Банки приятно оттягивали плечи. Это была жизнь. Калории. Энергия.
— Я думаю, что мы заключили сделку, — спокойно ответила она.
— Сделку… — Михалыч сплюнул на пол. — Вера тоже так думала. Ходила тут, королевой себя мнила. «Я знаю ваши грехи», «я держу ваши души»… И где она теперь? В сырой земле.
Алена застегнула молнию на рюкзаке.
— Вера умерла от старости.
— Вера сгорела! — рявкнул Михалыч. — Эта Книга её сожрала. Ты думаешь, почему она холодная? Потому что она тянет тепло из хозяина. Сначала руки мерзнут, потом сердце останавливается.
Он оскалился.
— Таскай, таскай. Она тяжелая. Скоро горб вырастет. А потом начнешь забывать, кто ты такая, и сама ко мне придешь. Только я тогда дверь не открою.
Алена закинула рюкзак на плечо. Вес был ощутимым, но приятным.
— Спасибо за предупреждение, Михалыч. И за тушенку.
Она развернулась и пошла к выходу. Спину жгло. Она ждала удара — тесаком, банкой, проклятием.
