против этого доброго парня в лейтенантских погонах.
— Это правильно, что я была в квартире у Ковшова несколько раз, может быть, два или три, теперь уже не помню. Играл на гитаре и пел Саша, то есть Ковшов, и никакого другого парня я там не видела.
Вадим Ильчук внимательно посмотрел на ее побледневшее лицо и, кроме кроткой искренности, ничего другого не уловил. «Видно, правду говорит», — подумал он и взял авторучку, которая лежала на столе, чтобы записать показания свидетеля в протокол.
Пока следователь писал, Лана смотрела на его жесткие прямые русые волосы, торчащие в беспорядке, и думала, что лейтенант сильно занят и ему некогда как следует причесаться. И словно угадав ее мысли, Вадим Ильчук перестал писать, достал расческу из нагрудного кармана и причесался, потом подвинул ей протокол.
— Пожалуйста, прочтите и распишитесь, — и показал на бланке, исписанном ровным разборчивым почерком, где ей нужно поставить свою подпись.
Лана протокол читать не стала и торопливо, будто боялась, что следователь передумает, несколько раз расписалась. Вадим Ильчук взял протокол и положил его в коричневую жесткую папку.
— Спасибо, что вы пришли, — поблагодарил следователь. — Не исключено, что к вам еще будут вопросы.
— Ради бога, не вызывайте меня больше, — взмолилась Лана. — Я недавно работаю в магазине, и что обо мне там подумают…
— В таком случае, если понадобится, то я с вашего разрешения загляну к вам на работу.
— Желательно, чтобы вы были не в форме, а то наши девчата, чего доброго, еще перепугаются…
Вадим Ильчук засмеялся и встал. Он был выше среднего роста, подтянут и широкоплеч. «Этот в два счета сомнет худенького Сеню, — жалостливо подумала она. — Но я не дам парня в обиду!»
— Я еще раз прошу вспомнить тех, кого вы видели в квартире Ковшова, — попросил следователь. — Этим вы окажете нам существенную помощь.
— Это вам-то, такому молодцу, помогать, — шутливо произнесла Лана. — Сами справитесь…
Но когда она очутилась дома одна, ей было не до шуток. Вдруг и в самом деле узнают о Сене Оберемченко? Что тогда? Она предстанет перед следствием как лгунья. Собственно, она уже солгала не один, а два раза. И если сейчас рассказать всю правду, то это усугубит ее положение. Следователь зачитывал ей статьи, и она расписалась в протоколе допроса об ответственности за дачу ложных показаний. Ей полагалось ни мало ни много — три года. «И будешь ты, Эсланда Шурина, сидеть в тюрьме, — невесело размышляла она. — И уж кто-кто, а Сеня передачу принесет…» Ради спокойствия и счастья этого парня можно и посидеть. Преданнее друга у нее не было и нет. И не будет!
Ковшов, которого она полюбила, оказался опасным преступником. Теперь в душе все сгорело, и на пепелище уже ничего не взойдет. Хорошо бы хоть немного полюбить Сеню. Впрочем, этого и не надо. Преданный друг — это совсем не то, что преступник Ковшов, которому она отдала свое сердце. Конечно, раньше надо было узнать, кто и что он. И при этом думать. Но разве думают, когда по-настоящему любят? Ее жизнь изломана и искалечена. И этого уже не исправить. Так пусть же будет она светлой у Сенн. Его надо немедленно предупредить, чтобы он с ней не встречался. Этот тихоня Вадим Ильчук наверняка будет следить за ней.
Вечером Лана сказала матери, что пойдет к подруге, а сама отправилась в институт и у входа ждала Сеню минут двадцать. Зайти в помещение, тем более в аудиторию, боялась. Увидев Лану, он испуганно спросил:
— Что случилось?
— Идем отсюда побыстрее, — шепотом произнесла она, оглядываясь. — За нами следят.
Они свернули в темный переулок, и Лана, убедившись, что сзади никого нет, быстро заговорила:
— Ковшова поймали, и сейчас полным ходом идет следствие. Меня опять вызывали в милицию, и следователь спрашивал: не знаю ли я парня с гитарой? Я ответила, что вообще никого не знаю, как когда-то учил нас Ковшов соблюдать конспирацию. Следователь сказал, что это очень важно для них. А раз так, то они будут следить за мной, чтобы разыскать тебя.
Сеня почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри и по телу разлилась мелкая дрожь.
— Наверно, хватит темнить, — глухо сказал он. — Рано или поздно все всплывет наружу, и тогда будет еще хуже…
— Я говорила одно, потом стану утверждать обратное. А ты знаешь, что есть статья за ложные показания?
— Слышал. Но ты еще не в курсе того, что было между мной и Ковшовым.
Она выдернула свою руку из-под его руки и остановилась, с беспокойством глядя ему в лицо.
— Значит, он и тебя запутал?
— В некотором роде — да. Я отвозил его на станцию Терновск. И у меня создалось впечатление, что он чего-то боялся, заставляя меня ехать по проселочным дорогам.
— Вот это номер! — воскликнула Лана и пошла вперед. — Теперь тем более нельзя сознаваться: может пасть подозрение и на тебя, что ты был связан с Ковшовым и помог ему скрытно уехать из города. У него с собой что-нибудь было?
— Один «дипломат» и больше ничего.
— В этот чемодан немного можно положить.
— А что ему надо: рубашку, бритву, зубную щетку и мыло, и достаточно.
— У него могло быть и оружие.
— Брось ты, Лана! Откуда у него оружие?
— Ничего я толком не знаю. Но лучше быть подальше от Ковшова. Хватит того, что меня таскают на допросы, а ты оставайся в стороне.
— А если все-таки узнают обо мне? Как тогда быть?
— Ковшов наверняка молчит. Иначе тебя уже вызвали бы. Чего же самому лезть…
Они договорились не встречаться, пока не будет закончено дело Ковшова.
Две тревожные ночи
Впервые после памятного разговора в кафе я приехал в Терновск в командировку. Мне было поручено оказать помощь народному суду в организации работы по рассмотрению дел. Я прибыл в четверг, имея в виду, что пробуду несколько дней у Полины (если она, конечно, не против), в том числе и выходные — субботу и воскресенье. У меня было намерение окончательно внести ясность в наши отношения.
На Полине был полинялый ситцевый халатик, на голове поверх бигуди завязано полотенце. Увидев меня на пороге, она застеснялась и, отступая в глубь прихожей, с упреком сказала:
— Ты мог и позвонить, что собираешься приехать… Ведь тебя так давно не было.
— Извини, Поля… Больше месяца рассматривал дело в районе… И в Терновск приехал неожиданно. Намечался другой судья, но заболел. Поэтому, чтобы не срывать проверку, направили меня.
— Понятно, — коротко заметила Полина и ушла в комнату.
Я стоял
