оставалась в доме.
Но из любви я вышла уже тогда.
Или мне так казалось.
Глава 7. Алла Маленькая квартира, большое счастье
Наша первая квартира была такой крошечной, что, если открыть дверь в ванную слишком резко, она ударялась о кухонный стол.
Плита работала через раз. Подоконник зимой промерзал так, что утром на стекле появлялись ледяные узоры, как в старых детских книжках. Холодильник гудел по ночам с таким трагическим надрывом, будто лично страдал от нашего финансового положения. Соседи сверху постоянно что-то сверлили, а соседи снизу дрались так регулярно, что я научилась определять, кто именно швырнул табуретку, по звуку падения.
Это было ужасное жилье.
И это был самый счастливый дом в моей жизни.
По крайней мере, тогда мне так казалось.
Мы только поженились. Игорь работал как сумасшедший, я заканчивала учебу и подрабатывала, мы жили от зарплаты до зарплаты, но в этой жизни была одна роскошь, которой потом, в больших красивых домах, оказалось уже не купить ни за какие деньги: мы были друг у друга в центре мира.
Если он задерживался, то звонил не для галочки, а потому что действительно хотел услышать мой голос.
Если я уставала, он замечал это до того, как я сама успевала признать.
Мы все делали вместе: варили суп, спорили из-за штор, выбирали кружки на рынке, считали деньги до следующей недели, ели макароны с сыром и умудрялись чувствовать себя не бедными, а почти счастливыми заговорщиками против будущей прекрасной жизни.
— Когда разбогатеем, — говорил Игорь, лежа ночью рядом со мной на узкой кровати, — купим огромную кухню.
— Зачем?
— Чтобы ты могла готовить и не ругаться на отсутствие места.
— Я и так не ругаюсь.
— Ты шипишь.
— Это разные жанры.
Он смеялся, притягивал меня ближе и шептал в волосы:
— Все равно будет кухня. Большая. Светлая. И окна в пол.
— А еще?
— А еще ты будешь спать до обеда.
— Невозможно.
— Почему?
— Потому что в нашей семье кто-то должен быть нормальным.
Он целовал меня в плечо и говорил:
— Ты — мой дом, Алла. Мне везде будет нормально, если ты рядом.
Господи.
Если бы кто-то тогда сказал мне, что именно эту фразу я буду потом вспоминать с такой болью, я бы не поверила.
Но молодость вообще плохо понимает, что самые счастливые моменты потом становятся самыми острыми осколками.
Когда я забеременела Кариной, мы оба были напуганы до полусмерти.
Деньги — на нуле. Квартира — клетка. Работа — нестабильная. Перспективы — большие только в Игоревых глазах и моей готовности верить ему вопреки арифметике.
Я сидела в ванной с тестом в руках и ревела.
Не от ужаса даже. От перегруза. От того, что жизнь опять пришла ко мне не тогда, когда удобно, а тогда, когда уже поздно спрашивать, готова ли я.
Игорь выбил дверь почти ногой, потому что решил, что мне плохо.
Я подняла на него заплаканное лицо, молча протянула тест.
Он посмотрел.
Потом на меня.
Потом снова на тест.
И вдруг — засмеялся.
Я уставилась на него с такой яростью, что он сразу перестал смеяться и сел передо мной на корточки.
— Ты чего? — прошептала я. — Мы же не потянем…
Он взял мое лицо в ладони.
— Потянем.
— На что?
— На все.
— Игорь, у нас холодильник старше наших отношений.
— Значит, купим новый.
— На что?
— Я заработаю.
— Ты не бог.
— Нет, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Но я отец. И муж. А это, поверь, иногда сильнее.
В тот день я снова поверила ему без остатка.
Наверное, именно в этом и заключалась моя главная любовь к нему: рядом с Игорем я чувствовала не спокойствие — с ним оно было редким гостем, — а мощное, почти опасное ощущение, что невозможное все-таки можно продавить силой воли.
Когда родилась Карина, он плакал.
Старался отвернуться. Делал вид, что просто устал. Но я видела.
Он держал этот крошечный, сморщенный, орущий сверток с такой нежностью, что у меня разрывалось сердце. В ту секунду я была уверена: что бы ни случилось дальше, этот человек никогда не предаст нас.
Какой страшной роскошью иногда оказывается человеческая уверенность.
Первые месяцы с ребенком были адом.
Настоящим, бытовым, молочным, бессонным адом, о котором никто не любит рассказывать на красивых семейных фото. Я не успевала ничего. Не понимала, как женщины вообще выживают после родов. Иногда ненавидела всех — Игоря, Карину, себя, погоду, чайник, памперсы, мироздание. Потом брала дочь на руки, чувствовала ее теплую щеку и тут же захлебывалась виной.
Игорь тогда старался.
Правда старался.
Ночами качал Карину, когда я уже ничего не могла. Учился менять подгузники с видом человека, обезвреживающего мину. Приносил мне чай, забывал поесть сам, засыпал сидя. Он еще не был тем мужем, который позже начнет исчезать в работе и возвращаться в дом только телом. Тогда он еще был с нами целиком.
Вот поэтому потом было так больно.
Потому что ты не просто теряешь мужа.
Ты теряешь того мужчину, который когда-то держал твоего ребенка так, будто держит весь мир.
Глава 8. Алла Материнство и исчезновение себя
После рождения Карины я впервые в жизни поняла, как женщина может исчезнуть, даже оставаясь физически на месте.
Не умереть.
Не уйти.
Не сломаться снаружи.
А именно раствориться — в режиме, в быту, в бесконечном повторении одинаковых дней, где ты нужна всем и при этом почти нигде нет тебя самой.
До материнства мне казалось, что я сильная.
Правильно, наверное, сказать так: я знала себя через усилие. Через работу, учебу, амбиции, способность держаться, вытаскивать, вывозить, не просить лишнего. Я была Аллой — девушкой, которая выберется, добьется, не даст себе утонуть в обычной жизни.
А потом появился ребенок.
И внезапно весь мой мир сузился до температур, пеленок, кормлений, плача, недосыпа, запаха молока, стирки и этого бесконечного круговорота повторяющихся действий, в которых нет ни финала, ни аплодисментов, ни даже внятного ощущения, что ты хорошо справляешься.
Я любила Карину.
С той пугающей, необратимой силой, которая делает человека сразу уязвимым навсегда.
Но вместе с любовью пришли вещи, о которых не рассказывают в открытках к выписке из роддома.
Раздражение.
Усталость.
Чувство вины за раздражение.
Страх, что я плохая мать, потому что иногда хочу просто выйти из дома и не слышать никого хотя бы полчаса.
Злость на свое тело, которое больше не принадлежит мне.
Злость на Игоря — не потому, что он был плохим,
