не надо. Но потом не говори, что я не предупреждала.
Она направилась к двери, потом обернулась:
— И ещё. Сегодня вечером поужинаем?
Я хотел отказаться. Сказать, что устал, что дела, что потом. Но вдруг понял: если сейчас начну отступать, она сочтёт это слабостью. А слабость Ильяна презирала.
— Хорошо, — сказал я.
— У меня или в ресторане?
— Давай в ресторане.
Она улыбнулась.
— Вот это уже похоже на новую жизнь.
Когда дверь за ней закрылась, я долго сидел неподвижно.
Новая жизнь.
Странно, но каждый раз, когда кто-то произносил эти слова, мне вспоминалась не свобода.
А Маринин сад за домом.
Маленький, упрямый, выживающий на плохой земле.
Глава 6 Марина
Развод неожиданно начинается не с бумаг. Не с юристов, не с судов, не с раздела имущества. Он начинается с пустых крючков в ванной.
С половины шкафа, где воздух вдруг становится слишком лёгким.
С отсутствия чужой зубной щётки в стакане.
С того, что никто больше не бросает ключи на консоль в прихожей ровно в семь сорок.
С тишины в конце дня, которая раньше означала: он ещё не приехал, а теперь означает: он больше не приедет.
На третий день после ухода Бориса я начала собирать коробки. Не его вещи — он почти всё забрал сам. Свои. Документы. Детские рисунки. Несколько книг. Папку с проектами десятилетней давности, которую я нашла на верхней полке гардеробной за чемоданами. На серой картонной обложке моей рукой было написано: «Конкурс. Двор-парк “Северный ветер”». Я села прямо на пол и долго не могла открыть.
Когда открыла — запах старой бумаги ударил сильнее, чем воспоминания.
Там были мои эскизы. Разрезы. Дендрологический план. Колористика по сезонам. Комментарии жюри. И ксерокопия диплома за первое место. Всё то, что когда-то казалось началом большой профессиональной жизни, а потом тихо, без скандала, превратилось в архив несостоявшейся женщины.
Я перелистывала листы и вдруг заметила в углу старую пометку Бориса — карандашом, насмешливо:
«Моя будущая королева клумб».
Тогда это показалось мне милым.
Теперь — унизительно точным.
Смешно, как часто обесценивание приходит в браке под видом шутки. Сначала ты смеёшься вместе. Потом привыкаешь. Потом сама начинаешь произносить свои мечты уменьшительно-ласкательно, будто извиняешься за их существование.
После обеда я поехала смотреть квартиру.
Юрист посоветовал не тянуть: дом действительно был оформлен так, что если Борис захочет продавить вопрос быстро, мне лучше иметь запасной вариант. К тому же оставаться в пространстве, где каждая стена пахнет привычкой, было всё труднее. Я ещё не успела физически съехать, а уже чувствовала, как дом перестал быть почвой. Стал музеем чужой жизни.
Квартира была в старом двухэтажном доме на окраине центрального района. Не модная, не престижная, но рядом школа, трамвай, поликлиника, рынок и — что для меня оказалось решающим — крошечный участок земли за домом, общий когда-то на несколько квартир, а теперь почти заброшенный. Хозяйка, полная женщина с усталыми глазами, говорила без энтузиазма:
— Земля там так себе. Сырость весной. Летом всё выгорает. Никому не нужна, если честно.
Я почти не слушала.
Смотрела на этот жалкий прямоугольник за домом: слежавшаяся земля, прошлогодний бурьян, обломок ржавой сетки, два кривых куста смородины, бетонная плита, которая когда-то, видимо, была дорожкой. И ещё — старый сиреневый куст у забора, почти дикий, но живой.
Некрасивое место.
Бесперспективное с первого взгляда.
И абсолютно моё.
— Здесь солнце сколько часов? — спросила я.
Хозяйка удивилась.
— Да кто ж его считал… После обеда нормально. Утром тень.
Я присела, взяла в ладонь комок земли. Тяжёлая. Сбитая. Глинистая сверху, но не мёртвая. Если добавить песок, компост, сделать дренаж по углу, где собирается вода…
Я уже мысленно чертила.
— Беру, — сказала я.
Хозяйка моргнула.
— Вы даже ремонт не досмотрели.
— Досмотрю. Но беру.
К вечеру у меня кружилась голова от цифр, расчётов, тревоги и странного возбуждения. Я сидела за кухонным столом уже почти чужого дома, пила остывший чай и составляла список:
— договор аренды;
— школа и перевод адреса;
— собрать вещи детей;
— юрист;
— конкурс;
— купить кальку;
— позвонить Полине Андреевне;
— замерить участок у новой квартиры;
— не умереть.
Последний пункт выглядел самым реалистичным и самым сложным.
В семь пришёл Борис.
Не один.
Я услышала смех в прихожей раньше, чем увидела их.
Мужской и женский, слишком расслабленный.
Я вышла из кухни и замерла.
Ильяна стояла у зеркала, не снимая куртки, с тем спокойным любопытством, с которым люди входят в гостиничный номер, заранее зная, что останутся довольны уровнем сервиса. На ней была тёмная водолазка, волосы чуть влажные после душа или тренировки, в руках — телефон и ключи от машины. Борис стоял рядом, напряжённый, словно сам понимал, насколько это безумно, но всё равно решил протащить ситуацию силой привычки.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом я очень спокойно спросила:
— Это что?
Борис сделал шаг вперёд.
— Марина, послушай…
— Нет, это ты послушай. Я спросила: это что?
Ильяна перевела взгляд с меня на Бориса и обратно. Без смущения. Даже с лёгким интересом.
— Мы заехали ненадолго, — сказал Борис.
— Мы?
Я почувствовала, как внутри поднимается не истерика даже — сухой, белый гнев.
— Ты привёл её в мой дом?
— Это и мой дом тоже, — сказал Борис, и в тот же момент понял, что сказал не то.
Потому что что-то на моём лице изменилось.
— Был, — ответила я. — До вчерашнего дня.
Из детской выглянула Алина.
Маленькая, в пижаме с лисами, с растрёпанной косой.
Увидела меня. Потом мужчину и женщину в прихожей. Потом Ильяну.
И замерла.
Вот этого я Борису не прощу никогда.
Можно сломать женщину. Можно разрушить брак. Можно предать, унизить, уйти, оказаться трусом, лжецом, кем угодно.
Но не приносить новую жизнь в дом так быстро, чтобы ребёнок не успел даже понять, куда делась старая.
— Алина, зайка, иди в комнату, — сказала я, не отводя глаз от Бориса.
— Кто это? — спросила она.
Борис побледнел.
Ильяна молчала.
Я медленно подошла к дочери и присела рядом.
— Иди к Тиме.
— Но кто это?
Я почувствовала, как дрожат руки. Не от слабости. От желания разбить что-нибудь тяжёлое и точное.
— Иди. Сейчас.
Наверное, что-то в моём голосе она услышала. Потому что молча кивнула и ушла.
Только после этого я выпрямилась и снова повернулась к ним.
— Вон, — сказала я.
Борис вдохнул.
— Марин…
— Вон. Оба.
— Не устраивай сцену.
— Сцену? — переспросила я и даже улыбнулась. — Ты привёл любовницу в дом, где живут твои дети, на третий день после ухода. И говоришь мне не устраивать сцену?
Ильяна
