все объявления. Некоторые, правда, прочитать не удалось, вывешены они были давно, и со временем бумага покоробилась; объявления свернулись в кокон — тугой и бледный; ну, а на остальных было: спичечная фабрика приглашала девушек работать спичкоукладчицами, макаронной фабрике требовались фасовщицы, организации «Бочкотара» был срочно нужен укупорщик вручную.
Туда я и поехал. А чтобы не скучать в дороге, купил в газетном киоске «Красную звезду». Пока ехал автобус до нужной остановки — я просмотрел газету. Много места в ней занимала статья, критиковавшая недостаточную разработку военно-патриотической темы в школьном букваре: «О ракетах стратегического назначения в букваре ничего не говорится, — возмущался автор, — а ведь это главная ударная сила нашей Армии!»
Организация «Бочкотара» находилась на окраине города, сразу за полуразрушенным бывшим женским монастырем — теперешним складом горюче-смазочных материалов. Я шел мимо старых, уходивших в землю домов; шел, посматривая по сторонам, замечая то тут, то там пристроенную разными способами бочкотару — ящики из-под марокканских апельсинов, уложенные заботливой и аккуратной рукой; из бочкотары были дворовые столы и двери на сортирах, скамеечки для посиделок и собачьи будки; по всему было видно: с бочкотарой работали настоящие мастера. Я шел поучиться у них мастерству укупорки и складирования, шел посмотреть на их не заемный, никем не пережеванный опыт жизни, познать всю натурфилософию их недвусмысленного существования в среде профвзносов и плодово-ягодных бутылок. Я надеялся разобраться легко и правильно.
Старорежимной напряженной кирпичной кладки здание с узкими стрельчатыми окнами — бывшая частная балетная школа, где в далеком критическом прошлом — большие залы, блестящие глубокие зеркала. С приходом новых, энергетически пропитанных времен все было перестроено в отдельные нумера, новых акробаток стали звать — мадам, пока внезапно не высохли и обмелели зеркала. Тогда нумера превратили в кабинеты, в них повесили один и тот же портрет. Надолго здесь поселилась организация, ничего не хотевшая иметь общего с недавним прошлым, кроме, понятно, здания.
Я поднимался по чисто выметенной лестнице с продавленными, как старый диван, ступеньками, хранившими в своей памяти эхо множества шагов: помнили они упругие пуанты балерин? Сбитые каблуки черных лодочек мадам-с? Лакированные туфли всяких прощелыг и перерожденцев? Растоптанные казенные сапоги курьеров? Шаркающие подошвы несправедливо обиженных?.. Может, и помнили, но это была немногословная память...
Среднего роста лысоватый человек с набухшим дремотным лицом встретил меня в отделе кадров. Я сказал ему все, что хотел, и, ожидая ответа, оглядел стены кабинета. На них висели графики грузооборота и перевозок, разные инструкции в черных рамках, огнетушитель, плакат, клеймивший многоженство, и репродукция картины «Всюду жизнь».
— Ну что, — сказал начальник отдела кадров, глядя на меня, — давайте ваши бумаги, люди нам нужны.
Я не знал, что делать, документов-то с собой не было.
— Смелее, — сказал начальник, — смелее, что там у вас в руке, давайте сюда!
И я протянул ему газету.
— Та-аа-к, — довольно сказал он, — что тут... Ага, «Звездочка»! Хорошо, хорошо, — приговаривал он, разворачивая и переворачивая газету.
— Я, признаться, тоже люблю «Звездочку», хочу вот статью им послать, на днях написал... Тема нужная, социально острая: «Необходимость войск ситуационного контроля для улучшения управления Центральным округом». Да, знаю, что интересно, но немного еще нужно поработать...
Я рискнул его перебить:
— Кстати, о моей работе...
— Да, — кивнул он, — пойдешь в цех, спустишься в подвал, там — укупорка на Крайний Север. Туда и требовался человек. Ну, а на месте тебе все покажут. Возьми газету.
Спустившись на первый этаж, я через внутреннюю дверь попал на территорию организации. Начиналась сразу за дверью и уходила в горизонт широкая бесконечная аллея передовиков производства. На аллее не было ни души. Желтый сухой песок скрипел под ногами, кусты шиповника, ровные и подстриженные в начале, через несколько метров поднялись, разбросали ветки в стороны, росли дико и нетронуто. Песок постепенно терял желтизну, становился серым, нога тонула в нем по щиколотку. Через шаг я погрузился в него по колено. Здесь он был свинцово-серым и неприятно попахивал. Я вытащил ногу, но другая поехала вниз, я не удержался и упал, правая рука ушла в песок по локоть, пальцы наткнулись на что-то. Я выдернул находку — это была пустая бутылка из-под вина «Анапа Рислинг». Я повертел ее, поскреб ногтем бледную, поеденную временем этикетку: древний исчезнувший сорт! Прощальный привет с пирушки отцов, с чем сравнить тебя нам, несолоно хлебавшим...
Я забросил бутылку в кусты и пошел дальше, приспосабливаясь к песку и напевая слышанную когда-то песенку: «Споем дружней о счастье наших дней!» — и с этой песенкой шел и шел по аллее, пока не споткнулся.
Чертыхнувшись, присел, разгреб руками песок: я споткнулся о рельс, притопленный в песке, ржавый и мертвый.
Я поднял глаза и увидел далеко стоящий эшелон, почти на линии горизонта. От сильного напряжения в глазах пропала четкость, но я видел, что словно бы порывы шквалистого ветра раскатывали в разные стороны вагоны — один за другим, и через минуту все было кончено: очистилась до голубизны безоблачного неба перспектива, и только одна темная точка тревожила зрачок — она надвигалась, наливаясь силой и быстро увеличиваясь в размерах, — катящийся по рельсам вагон стремительно сближался со мной.
Я отпрыгнул в сторону от предполагаемой колеи, и вовремя: он ходко прошел мимо, угрюмый и наглухо закрытый. Я проводил его взглядом и все же не уловил мига, когда он сошел с рельсов. Облако песочной пыли закрыло его, заглушило скрежет стали колес о песок.
Когда же оно улеглось, скособоченный вагон давно и плотно стоял в песке. И я лишь скользнул взглядом по надписи мелом на его боку: «Fiambres»[5]. Я потерял к нему интерес. Меня манила очищенная перспектива и стук молотков, хлесткий и злой. Стук был внутри открывшейся перспективы, в центре ее виднелось здание из плит, около которого громоздились готовые к отправке контейнеры.
Не успел я осмотреться, как из цеха выбежали три мужика в одинаковых бледно-синих рабочих комбинезонах с выцветшим, набитым большими буквами трафаретом «Hudsucker Ind.» и, громко матерясь, засуетились, тщетно стараясь поднять жестяный ящик с надписью «Шурави марг».[6]
— Эй, давай помогай, чего стоишь! — вдруг заорал мне один из мужиков.
Но едва я взялся за ящик, они, как по команде, бросили его, закурили сигареты и, встав в кружок, начали обсуждение какой-то телесерии. С телесерии они перешли на баб. Один похвалился несомненным достоинством новой подруги, показывая размеры ее жопы тем способом, каким обыкновенно рыбаки показывают
