поросль. А уже вечерело. Кто-то опять несильно толкнул меня в левое плечо упругой кедровой веткой. Я повернулся и увидал в траве похожие на лопухи розовые и серые грузди. Их было много. А дальше, на белом ягельнике, четко, как нарисованные, лежали желтые шары моховиков, багровые и оранжевые сыроежки и еще грузди, грузди, грузди! Нет, это, конечно, был не сортовой груздь, скорее свинорой, но разве после толковой засолки кто-то разглядит разницу? В общем, я достал из-за пазухи мешочище и начал косить грибы на сушку в ведро, на сырой посол — в кулек и в мешок — упругие грузди-груздочки. За работой я начисто забыл о времени.
Мешок был полон, когда я сел на пенек, чтоб мал-маленько отсортировать да уплотниться. «Ну и какова ж была благодарность гречкосеев?» — как мне послышалось, насмешливо спросил лесовой. И я начал довольно складно рассказывать о премногой благости и великой лепоте. «Скукота. Не верю!» — сердито проворчал-проскрипел из-за сухостоя Едукарь, насупилось все вокруг, потемнело в тучном небе. И сухой меленькой снежок зашуршал по деревьям. Я поднялся, надел мешок на плечи, взял в руки кулек и ведро, поклонился и сказал лесу «спасибо». Да и пошел к выходу. Но какая-то внутренняя пустота защемила в солнечном сплетении. «А как все-таки, на самом-то деле, отблагодарили гречкосеи?» — не то я подумал, не то лесовой спросил. И ответ сложился сам собою:
Спасибо за все, что поспело, за все, что в амбары несем,
Чем ноне напитано тело, что душу согрело теплом.
И буде угодно нас слушать, яви нам еще чудеса.
А то нам хоть сытно, да скушно, ей-богу, коль правде в глаза...
Вот вроде бы шел я по тропе, да вышел далеченько от кладки. Попробовал идти по берегу ручья, было топко. Но обабков, грибков нежных, тонконогих, подосиновиков околоболотных, полным-полно было. Какой домой? Надо добрать, снег ведь полчаса назад шел, хоть и август, но север не шутит... И я косил грибочки и весело рассказывал лесовому о том, что благодарность гречкосеев не имела меры. Даже превыше разумных пределов, потому что не только Бога своего они просили, но и еще кой-кого:
Архангел ушел на молитву? Инако прокрался ли бес?
Но вышли они на малину, где сладость опутала лес.
И сок гречкосеи давили, ногами топтали вино
И душу свою веселили, и все повторяли одно...
Начало темнеть. Я с сожалением оторвался от трудов праведных по сбору лесных подарков и двинулся домой по прямой. Даже перебрался через ручеек наобум, не доходя до кладки. При этом зачерпнул водички в сапоги, также меня здорово отругали из камышей раздраженные голоса уже укладывающихся на ночлег уток, но как-то я все же проскакал с полными ведрами и мешком за плечами по качающимся на воде кочкам и... И снова стали валом попадаться грибы. А уже изрядно стемнело. В общем, когда я в третий раз вышел на тот же мостик посреди пути, я понял, что лесовой не шутит. И я выбросил грибной нож через плечо и пошел напролом на пятно в небе, на далекий отсвет от города, хотя это могло быть и раннее полярное сияние, сполохи обманчивые. Но я шел в полной уверенности. И при этом уже достаточно напряженно и раздраженно рассказывая о том, как повторяли свою благодарность гречкосеи. И вышло на этот раз вот таковое:
И все повторяли «по малой» рюмашке одной да второй.
И им уже слов не хватало, чтоб высказать, что за душой,
И стали они куролесить, бахвалиться, громко орать,
Запели скоромные песни, хулящие Господа мать...
— «Хо-хо-хо!» — это не Едукарь смеялся, это заухала неподалеку какая-то птица. Понятно. Чего не почудится в темном лесу. Но город вот он, близко. Свечение над деревьями видно. Но откуда опять этот мостик к Утиному озеру? И что это за черная голова на длинной шее качается на пути к мосту? Змея — это знак — туда не ходи. Я остановился, поправил мешки, закурил. Спокойно. Сказочка-то уже кончается. Вот послушай, лесовой, что там было с той братвой:
И тотчас Архангел вернулся (а может — и не уходил)
И грозно к мечу потянулся, и Господа только спросил:
Своя ли чума и проказа их в похоти пьяной пожрет?
Иль лучше я быстро и сразу? Огнем и мечом этот род?
От просьбы Господь отклонился. Промолвил: «Не нужно мечом.
Не то чтобы я примирился. Сам сеял-то, вот дело в чем.
Посев был хорош в огороде. И дождь благодати пригож.
Народ уродился уродлив. Повадлив на пакость и ложь?
Глумлив и собою доволен. Противится честной судьбе?
На то им свободная воля. Все сами присудят себе».
Архангел отбросил мерило. И в страхе ответствовал так:
«Страшней твоей, Господи, силы — едино — Твоя Доброта!»
При последних моих словах змея на кочке покачнулась, прошипела что-то типа «да уш-шош‑ш, што‑ш там, тфоим грешко-сеям, пушш-шай...» — а потом вдруг взмахнула крыльями и взлетела тяжело над Утиным озером. Черт побери! — это был огромный глухарище, он кормился на бруснике, а страху-то сколько!
Интересно — а ведь и правда доброта страшнее силы? Для некоторых. Добро — ты. Ты есть добро. Этим человек сильнее стихий природы. Где нет ни добра, ни зла. Не доросли еще братья меньшие даже до зла. А мы вот потихоньку дорастаем до добра и света. Медленно дорастаем. И показалась из-за туч луна. И метрах в 20 я увидал бетонную дорогу. Но на Утиное озеро бетонка не идет. Значит, я вышел совсем в другом месте. Но куда-то ведь бетонка ведет? И я зашагал по плитам, серебристым в лунном свете. И скоро вышел на железную дорогу. По километровому столбу определил, где город. Запах металла и креозота родной. Я был уже в мире людей. Дома. Вообще-то я в лес хожу отдохнуть от людей. Но дом мой, свет желтый, столь сердцу любезный. Он пахнет бензином и пахнет железом. Но братья мои тоже небесполезны. Для этой земли и для космоса бездны...
Я обернулся, поставил ведра и помахал рукой черному
