к Благодарову, которого старались успокоить Аршиновы. – К барьеру, негодяй! Слышишь?
Сергей плюнул прямо в лицо Благодарова и, шатаясь от волнения, бросился на террасу за фуражкой.
– Серж, друг мой! – кинулся за ним Андрюша с растерянной физиономией. – Останься, это пустяки.
– Пустяки? Андрюша, я тебя не понимаю.
– Ну, разумеется, Серж… человек выпил лишний стакан вина и только… И затем, ты первый оскорбил его, дав ему пощечину.
– Таких мерзавцев пощечины не оскорбляют…
– Извини, во-первых, он – прекрасный человек, а во-вторых, мой друг.
– Жалею тебя, пусти меня!
– Погоди, Серж, надо же объясниться, черт возьми! Это такой скандал, и где же, в доме такого прелестного существа, как Мурка. Она, бедняжка, чуть не умерла со страха, но дело не в ней, а в том, что ты первый нанес оскорбление Благодарову, совершенно не заслуженное им.
– Как? Значит, по твоему мнению, клеветать на честную женщину он имел право?
– Да кто тебе сказал, что это клевета? Кто? Кому не известно, что у Тюфяковой есть друг?
– Друг и любовник – разница громадная.
– Ну, он немножко резко выразился, только и всего, но суть останется все та же; а почему, наконец, у Тюфяковой не может быть любовника? Что она, стара или сделана из мрамора?
– Но это ложь, Андрей.
– Но это правда, Сережа.
– Как? И ты? И ты клевещешь на нее?
– Ах, Серж! Как ты отстал от жизни! Все говорят!
– И ты повторяешь эту мерзость за всеми? И кто, наконец, эти все? Такие же негодяи, как и твой друг Благодаров… Прощай!
– Я не удерживаю, Серж, тебя… потому что такой скандал… мы, право, этого не ожидали… и потом, ты так взволнован, что… тебе ничего сказать нельзя… но Тюфякова, мой друг, право, не стоит того, чтобы из-за нее ссориться с хорошими людьми.
Сергей молча сбежал с террасы и пошел по дорожкам к калитке.
Его нагнал Набегов.
– Сергей Иванович, – окликнул его Набегов, – если вам понадобятся секунданты, я к вашим услугам… вот мой адрес.
– Благодарю вас! – остановился Сергей, пожимая крепко ему руку.
– Хотя я, если б был на вашем месте, не стал бы и рук марать о такую дрянь, как этот ресторанный франт… поверьте, он завтра же прилетит к вам с повинной.
– Нет, Набегов, таких оскорблений не прощают… На Тюфякову он мог клеветать, предполагая, что ни один из нас не заступится за нее, но, оскорбляя мою мать, он знал, что здесь нахожусь я, ее сын, значит, это оскорбление он бросил мне в лицо с предвзятою целью.
– В пылу раздражения можно бог знает что сказать.
– И вы защищаете этого мерзавца?
– Я защищаю? Плохо же вы меня знаете! Если б я имел власть, я давно бы перевешал всех этих мерзавцев… я жалею вас и не хочу, чтоб вы погибли от руки первого встречного проходимца… Будьте осторожны… я не верю, чтоб вы нужны были Благодарову… Благодаровы, благодаря своему темному существованию, сами боятся скандалов и всегда первые стараются улизнуть из компании, в которой развязываются языки и руки… Благодаровы хорохорятся, как петухи, но на скандал не лезут… если же этот устроил скандал и оскорбил вас, как вы говорите, с преднамеренною целью, значит, – его заставили это сделать… кому-нибудь нужно было втянуть вас в грязь.
– Но кому? Я никого не знаю… не Афоня же с Андрюшей?
– Ищите… когда вы успокоитесь, может быть, и найдете людей, которым выгодно замарать вас.
– Сережа! – окликнул Сергея Афоня, подбегая к калитке. – Ты уходишь?
– И ты спрашиваешь?
– Прости, что так вышло все неожиданно, – заговорил Афоня, хватая за руки студента, – я так огорчен… ты понимаешь меня?
– Пожалуйста, не беспокойся, Афоня… мне грустно только, что это случилось у тебя.
– Ну да, и это само собой разумеется, но… я тут ни при чем… Благодаров – приятель Андрея, я никак не ожидал такого свинства с его стороны… Даю тебе слово, что после этого я не протяну ему руки… Это черт знает, что за человек… и потом, в день моего рождения… согласись сам, что такой сюрприз никакому новорожденному приятен быть не может.
Лица Афони в темноте не было видно, но в его голосе совсем не чувствовалось ни тревоги, ни негодования.
Словно молния, блеснуло в уме Сергея какое-то смутное подозрение. То же самое подозрение явилось и у Набегова.
Он затянулся папироской и на секунду осветил голову Афони. Афоня улыбался.
Это заметил Набегов и надвинул на глаза шляпу, лепившуюся у него на затылке.
– Я провожу вас, – сказал он Сергею, – мы, кажется, с вами по одной дороге.
– Как, и вы уходите? – схватил его за руку Афоня. – А ужин? Этого нельзя… ну, он, я понимаю… а вы…
– Ужин, приправленный оскорблениями и оплеухами, и мне не по вкусу, – ответил он, освобождая свою руку. – Я удивляюсь одному только, Афанасий Андреевич, как вы не вышвырнули этого негодяя на улицу за все оскорбления, нанесенные вашему брату.
– Он мой гость… я не мог сделать этого… для меня гости равны, – заговорил Афоня, подыскивая более веские аргументы к оправданию.
– Значит, вы признаете себя солидарным с этим дорогим для вас гостем?
– Что вы, что вы… это так просто… выпили лишнее… и потом, начал Сергей… Не вступись он за Тюфякову, которая, во всяком случае, не стоит того, чтобы за нее рисковать чем-либо, ничего бы и не было… По-моему, Серж, ты поступил глупо… конечно, ты не в курсе нашей жизни.
– Оставим это, Афоня, и простимся, – остановил его Сергей.
– Постой. Я не хочу, чтобы ты ушел от меня… недовольным, что ли… я хочу выяснить дело…
– Оно уже выяснено.
– Далеко нет… ты горяч, ты вспыльчив, но ведь и другие могут быть вспыльчивыми и насказать черт знает чего… во всяком случае, ссориться из-за таких пустяков не следует. Благодаров – малый простой… он груб, но он… даю тебе слово, я все устрою.
– Вас никто и не просит устраивать, – прервал его Набегов. – С такими подлецами, как ваш Благодаров, устраивают дело по-другому: им плюют в рожу при каждой встрече и дают по рублю на платок, которым они могут вытереться…
– Господин Набегов, вы
