назвали незаконнорожденным, вы понимаете это слово? Не-за-кон-но-рож-ден-ный, – с расстановкой проговорил Сергей, пытливо всматриваясь в старика.
– Какой же это негодяй смел сказать, во всех отношениях? – побледнел старик. – Кто? Ты молчишь? А! Я теперь догадываюсь, кто. Это дядя, да, больше некому, он только один знает да дед эту ужасную историю. Негодяй! Негодяй он, Сереженька! Во всех отношениях, негодяй! Да! Я завтра же пойду к нему и в глаза скажу: негодяй ты, Андрей Афанасьевич! Ни Бога у тебя нет, ни совести! Скажу! Я не боюсь его миллионов, мне не нужны его деньги да сладкие куски, которые он бросает своим прихлебателям! Скажу! Во всех отношениях, скажу! При всех, слышишь, Сереженька? В городе при всех осрамлю!
Старик весь дрожал от негодования и колотил кулаком подушку.
Сергей поднялся со стула и, шатаясь, подошел к старику.
– Значит, это правда? – прошептал он, схватывая за плечи Подворотнева. – Да говорите же, говорите!
– Сереженька, друг мой, успокойся, во всех отношениях. Сядь, Сереженька.
– Правда! Правда! Боже мой, и эту правду я должен был услыхать не от матери, а от какого-то проходимца… И вы… и вы… молчали, Аркадий Зиновьич… а я так уважал, так любил вас.
Сергей упал на стул и зарыдал.
Старик совсем растерялся. Губы его тряслись, глаза блуждали; он запахивал полы своего халатика и поминутно предлагал Сергею воды.
– Выпей, Сереженька, выпей, дружочек… Ах ты господи! Вот беда, вот беда! Сереженька, я тебе все расскажу, не плачь только… если б ты только знал, что вынесла твоя несчастная мать…
– Отчего она мне не сказала? Неужели она думала, что я стану ее меньше любить и уважать?.. Вы поймите, мне горько не то, что я незаконнорожденный… Мне больно и обидно, что я услыхал это от негодяя, которого я мог убить за правду!
– Сережа, не осуждай мать: она так тебя любит, так обожает, во всех отношениях, что поразить тебя этой правдой она не могла, и я не мог… Стыдились мы этого, Сереженька, боялись убить тебя… И хотели, во всех отношениях хотели, да все откладывали… кончит, думали, учение, карьер себе сделает, ну, тогда и можно… постарше, думали, будет, и не так ему чувствительно станет…
– Расскажите мне все, Аркадий Зиновьич, – успокоился немного Сергей. – У мамы же спрашивать у меня не хватит духу…
Старик подсел к студенту и взял его за руки…
* * *
На другой день Сергей проснулся поздно. Когда он вышел на террасу, где за чайным столом сидела Олимпиада Сергеевна, лицо его было и бледно, и сумрачно.
Он с каким-то странным любопытством посмотрел на мать, которая с особенною заботливостью наливала через ситочку чай в его стакан, и остановился в нерешительности… но это было дело одного момента… В следующий он бросился к матери, обнял ее крепко и поцеловал с такою нежностью, что у счастливой Олимпиады Сергеевны выступили на глазах слезы.
– Милый мой… садись, – проговорила она, привлекая к себе сына. – Не выспался? Да?
– Как тебе сказать, мамочка… и да и нет…
– Конечно, не выспался, ты ужасно бледен, Сереженька.
– Пройдет, мамочка… Ты знаешь, что я не привык… так долго сидеть в гостях…
– Ну, что там было? И кто был? Впрочем, мой милый, если не хочешь, можешь не отвечать на эти вопросы… весело ли, по крайней мере, провели время?
– Да… очень весело! – поспешил ответить Сергей и тотчас же покраснел: он в первый раз в жизни солгал матери.
– Ну, я очень рада за тебя… ты так мало пользуешься развлечениями. В ресторане были?
– Да… нет… то есть да!..
Олимпиада Сергеевна посмотрела сбоку на сына, усмехнулась и переменила разговор:
– А я весь вечер проскучала без тебя, Сереженька… Ходила в парк с Аркадием Зиновьичем, играла с ним в крокет даже…
– Аркадий Зиновьич в крокет заиграл? Это новость, – засмеялся Сергей.
– Старик просто не знал, чем меня занять. Я так привыкла к тебе, к твоим разговорам, к голосу, что не знала вчера, куда девать себя.
– Мамочка моя, хорошая! – обнял студент мать. – Как ты меня любишь, дорогая моя!
– Нет, Сереженька, это даже и не любовь, а что-то особенное, стариковская эта привычка, мой друг. Привыкнешь к известным людям, которые тебя всегда окружают, и затем, когда их нет, чувствуешь какую-то пустоту, скуку. Я вчера с ужасом подумала о том, что будет со мной, когда ты женишься.
– Жениться я не собираюсь, мамочка, и потом, кто же тебе сказал, если я женюсь, так непременно буду жить от тебя отдельно? Этого никогда, мамочка, не будет, никогда!
– Часто, мой милый, это не от нас зависит, – вздохнула Олимпиада Сергеевна.
– От нас, мама, и больше ни от кого, да я не женюсь.
– Будто? Неужели на весь век хочешь остаться холостяком?
– Почему ж бы и не так? Современные браки, мамочка, отбивают всякую охоту даже мечтать о семье… Например… Аня. Ты думаешь, она будет счастлива с бароном? Никогда! Брак, основанный какою бы то ни было стороной на расчете, редко приносит счастье вступившим в брак.
– Ты торопишься выводить заключения. Никто не может заранее сказать, будет их брак счастлив или несчастлив, шансов, по моему мнению, более за, чем против, и потом, почему ты берешь именно Аню, которая еще не выходила замуж, а не берешь людей, которые давно уже поженились? Я не спорю, есть и неудачные браки, но они все-таки очень редки.
– Напротив, очень часты, мамочка.
– Допустим, что ты прав, но из этого еще вовсе не следует, что ты должен остаться навек холостяком; встретится тебе в жизни девушка или женщина, которую ты полюбишь, и сам же ты станешь смеяться над холостыми.
– И не полюблю я никого, мамочка, и не женюсь никогда, напрасно ты стараешься меня убедить в противном.
– И не полюбишь? – с насмешливою улыбкой переспросила сына Олимпиада Сергеевна.
– И не полюблю! – потупился Сергей в стакан.
– И ты справлялся об этом у своего сердца, мой милый?
– Справлялся, – отрывисто проговорил Сергей.
– И оно тебе сказало, что никогда и никого не полюбит?
Студент молчал.
Олимпиада Сергеевна ласково взяла руку сына и нагнулась к нему.
– Полюбит, Сережа, и скоро полюбит, если только уж не любит!
– Мама, ты
