самой отчаянной гостинице, брал номер со всеми удобствами, то есть с косившими зеркалами, полуразрушенною мебелью и кроватью, начиненною в избытке клопами и прочими друзьями человечества.
Набегавшись по городу, он приходил в свой номер, спрашивал самовар и засаживался за работу на всю ночь. Под утро он засыпал на стуле и летел с первым поездом или в Москву, или в другой какой-нибудь более интересный город.
«Проветривая» себя таким образом, он приезжал в свою квартиру «гостем», гостил в ней день-два и затем, наговорив миллион комплиментов работе девиц, летел снова в какой-нибудь Чертоплесненск, где начиналась та же история с клопами и самоварами.
Девицы очень любезно приняли красивого студента и объяснили ему, что беспокойный литератор уехал утром из Москвы и обещался возвратиться домой дня через два.
Сергей написал ему записку и отправился домой. Сперва он было хотел просить Афоню быть его секундантом, но, раздумав, решил дождаться возвращения Набегова. Дуэль с Благодаровым он считал неизбежной. Вся кровь закипала в нем и бросалась в лицо, когда он вспомнил подробности вечеринки.
О последствиях дуэли он не задумывался: ему было положительно все равно, он ли убьет Благодарова или Благодаров убьет его. Начинавшая улыбаться ему жизнь была испорчена непрошеным вмешательством нахала, для которого не было ничего святого, и он перестал дорожить ею.
Тюфякова, как думал Сергей, больше не существовала для него; он не верил клевете Благодарова, шел стреляться с ним за честь женщины, мелькнувшей пред его восхищенными глазами блестящим метеором, и, тем не менее, был убежден, что Тюфякова, за которую он не нынче завтра подставит свой лоб под пулю, лично для него была совсем чужая.
Впечатление клеветы все-таки осталось, и Сергей решил больше не видаться с вдовушкой, идеальный образ которой в его глазах поблек и потускнел.
Оставалось лишь единственное существо, привязывавшее его к жизни, единственный человек в мире, которого он любил до безумия, – но о матери Сергей старался не думать.
Все утро воскресенья он гулял с матерью и не проронил ни слова о вдовушке. Но когда Олимпиада Сергеевна стала собираться к Тюфяковой, Сергей стал ее торопить.
– Так ты решительно не поедешь со мной, Сережа? – спросила она, сходя с террасы, совсем уже готовая к отъезду.
– Решительно, мама. Но я тебя буду ждать… я никуда не пойду… пожалуйста, только заметь все хорошенько… в особенности ее альбомы… портреты… впрочем, тебя учить нечего… ты все увидишь и все расскажешь? Да?
Олимпиада Сергеевна угадала почти все и, радостно улыбаясь, уехала к Тюфяковой.
Почти до самого обеда он просидел за книгой; книга, впрочем, перелистывалась без всякого смысла: он думал о Тюфяковой и раздражался на себя.
Обедал он рассеянно и на все вопросы Подворотнева отвечал невпопад.
– Что с тобой, Сереженька? – удивился тот. – Неужели тебя убивает то, о чем мы с тобой говорили?
Сергей махнул рукой и убежал в парк.
– И чего она там сидит? – злился он, бегая по аллеям. – Ну, пообедала и уезжай – совсем неделикатно даже сидеть столько времени… а может быть, приехала?..
Он бросился домой, Олимпиады Сергеевны не было.
– Ну, конечно, нет! Сидит и балакает, а я тут сиди и волнуйся… Ах, как это глупо! Ах, как это глупо! И не все ли мне равно, что там… разумеется, все равно… глупое любопытство и больше ничего. Разумеется, любопытство… и… только… и потом лошадь у нас стара стала… тащит-тащит… далеко ли отсюда до парка… полчаса езды… а между тем… мамы до сих пор нет… Фу, черт, как это глупо! – выругался Сергей и, выйдя за калитку, стал смотреть вдоль дороги.
XIX
Стало уже смеркаться, когда Олимпиада Сергеевна возвратилась домой.
Выглядывая из-за широкой, наваченной спины кучера, она издали закивала головой Сергею, сидевшему на скамейке у палисадника.
– Наконец-то! – проговорил он и подбежал к остановившемуся экипажу. – Я думал, мама, ты ночевать там останешься, – пошутил он, высаживая Олимпиаду Сергеевну из пролетки.
– Вина не моя, мой милый, – ответила та, взяв под руку сына и идя с ним по садику. – Елена Аристарховна так была рада меня видеть, что ни за что не хотела отпустить раньше… Сядем!
Сергей посмотрел на мать. Олимпиада Сергеевна улыбалась.
– Значит, ты очень довольна своей поездкой? – спросил он.
– Очень. И я жалею, что ты не поехал со мной. Про Елену Аристарховну я уже и не говорю: она была просто огорчена твоим отсутствием.
– Будто? – иронически усмехнулся студент.
– Уверяю тебя, Сережа. Она все время добивалась настоящей причины твоего нежелания приехать к ней.
– А ты что же сказала ей?
– Сказала, что не совсем здоров, хотя этого мне и не следовало бы говорить: я очень суеверна.
– И она не поверила?
– Разумеется, нет. Ты ее очень огорчил, Сережа… Я до сих пор не пойму, что тебя заставило отказаться от поездки.
– Просто не хотел, и больше ничего. Кроме тебя у ней был кто-нибудь?
– Положительно ни души.
– А этот… ее присяжный поверенный?
– Присяжный поверенный? – с изумлением переспросила Олимпиада Сергеевна. – Какой присяжный поверенный?
– Дремалин… Ганн de la maison[16]! – с усмешкой произнес Сергей.
– Дремалин? L'ami de la maison? – продолжала изумляться Олимпиада Сергеевна. – Откуда ты это взял, Сережа?
– Слухом земля полнится, мама.
– И ты веришь этим слухам? Мало этого, ты их повторяешь сам? Я тебя не узнаю, Сережа.
– Мама, не волнуйся, пожалуйста… ужасного в моих словах ничего нет… Друг дома это… далеко еще не друг сердца Елены Аристарховны.
– Ты говоришь с такой иронией, что мне обидно становится за бедную женщину… Тебе почему-то хочется, чтоб эти твои слухи подтвердились… я тебя разочарую: ни образ жизни Елены Аристарховны, ни самая обстановка не дают ни малейшаго повода думать, чтоб у нее был друг дома.
– Тем лучше для нее, а может быть, и хуже.
– Тебя не поймешь, мой милый, чего ты хочешь.
– Ах, мама, я положительно ничего не хочу… и в особенности от Елены Аристарховны.
– Зачем, в таком случае, раздражаться?
– Я раздражаюсь? Напротив, я говорю очень спокойно. Что мне Гекуба и что я Гекубе? – поднялся студент со скамейки, сделал несколько шагов по дорожке и снова сел.
Олимпиада Сергеевна молча следила за движениями сына и, когда он сел, взяла его за руку.
