даешь мне слово?
– С радостью, мамочка.
И Сергею стало теперь ясно, как божий день, что он попал в ловушку, устроенную его милыми родственниками. Надо было найти серьезную причину ссоры, и Аршиновы этот вопрос разрешили блистательным образом, сыграв на благородстве убеждений студента.
«Я им мешаю, – мелькнуло у него, – им нужна Тюфякова, и они хотят убрать меня посредством дуэли. Прием не новый, но довольно верный, из ста случаев девяносто говорят за успех! Негодяи! Они отлично знают, что я не струшу и буду драться с оскорбителем женской чести, и буду драться, буду во что бы то ни стало!»
– Сережа, о чем ты задумался? – спросила его Олимпиада Сергеевна.
– О подлости и пошлости людей, мамочка! Интересно мне теперь будет встретить Елену Аристарховну у дяди, какими глазами станут на нее смотреть Афоня и Андрей?
– Напрасное желание, мой милый. Нас не пригласят на благословение Ани.
– Вот как! – с недоумением проговорил Сергей. – Что это значит, мамочка?
– Право, не знаю. Мне об этом сказала Елена Аристарховна…
– Понимаю: дядя сердит на нас за то, что мы не дали ему денег.
– Пожалуй, что и так. А может быть, и просто потому, чтоб ты не мешал им.
– Бог с ними совсем. Меня это нисколько не огорчает. Они не желают, чтоб мы поддерживали родственные отношения, и не надо, надеюсь, мамочка, и ты не станешь огорчаться?
– Жаль, разумеется, порвать без всякой серьезной причины хорошие отношения, но что же делать, если они сами хотят этого?
– Значит, дядя сказал Елене Аристарховне, что он нас не позовет?
– Да. Перечисляя всех, кто будет на благословении, он нас не упомянул совсем.
– Странные люди, до обиды странные.
– И жадные, Сереженька. Я уверена, не будь у Тюфяковой миллионов, они не стали бы гнаться за ней.
– Ты права, мама. Ах, деньги, проклятые деньги! Сколько зла, сколько несчастия вносят они в жизнь человека!
– И добра, Сережа. Все зависит от того, в каких руках они находятся. Прощай, мой милый, я так устала от прогулки, что сейчас же лягу спать.
Сергей проводил мать до спальни и пошел бродить в парк.
На душе его было весело. Ароматная, теплая ночь обдавала его своим дыханием и заставляла усиленно биться сердце. О дуэли он не думал. Он весь был поглощен думами о той, которую еще вчера не хотел видеть и которую страстно желал видеть теперь. Один только взгляд, одно пожатие руки. Что она теперь делает? Спит? Мечтает? Или так же, как и он, бродит по аллеям парка?
Очнулся он на Каменке и сел на первую попавшуюся скамейку. Кругом царила тишь. Казалось, все спало, но Сергей чувствовал, что и во сне во всей природе трепетала жизнь. До него доносился шелест столетних деревьев, замиравший ропот ручейка и шепот травы, – он чувствовал, что у него самого в сердце оживает надежда на счастье в будущем…
* * *
На другой день утром к Сергею приехал Набегов. Не успел еще он одеться, как услыхал голос литератора, справлявшегося у горничной относительно его особы.
– Встал, встал, – поспешил выйти к нему навстречу Сергей, – пожалуйте сюда.
– Во-первых, здравствуйте, – проговорил Набегов, протягивая студенту руку, затянутую в лайковую перчатку, – а во-вторых, нескромный вопрос: неужели вы только что встали?
– Как видите… Очень рад вас видеть… садитесь, пожалуйста, – заторопился тот, сбрасывая со стула книги и подставляя его гостю.
– Однако, черт знает, как вы себя на дачах нежите! – проговорил литератор и, стащив с рук перчатки, кинулся обозревать книги. – Медицина пополам с беллетристикой… полезное с приятным…
– Нельзя, надо все знать, что делается на свете, – ответил Сергей, причесывая шевелюру перед зеркалом. – Вы извините, что я заставляю присутствовать при моем туалете?
– Пожалуйста, не стесняйтесь, будьте как дома, – засмеялся тот, – а я только что вчера вечером вернулся в Белокаменную, нашел вашу записку и, как видите, прилетел к вам спозаранку.
– Я не знаю, право, как благодарить вас за ваше милое внимание.
– Всегда к вашим услугам.
– Мерси… вы позволите чаю?
– Не позволю. Я, батенька, в Москве чуть не целый самовар успел перелить в себя. Встал рано, засел за самогрей, да и… встал из-за него, когда уж он начал кланяться. А у вас тут недурно… и дача, кажется, на хорошем месте.
– Живем. Ну, вот я и совсем… Еще раз здравствуйте, – пожал он руку гостю, – простите, что беспокоил вас… я и сам бы приехал к вам сегодня…
– Жантильности побоку. Говорите дело. Я вам нужен?
– Если не откажетесь быть моим секундантом.
– Как? Вы все-таки хотите стреляться с этим негодяем?
– Ради бога, тише, может услыхать мама, а она-то и не должна знать ничего.
– Забыл, – понизил тот тон, – у меня манера дурацкая говорить громко… Нет, в самом деле, вы хотите драться с этим нахалом?
– Непременно.
Набегов пожал плечами.
XX
– Таких мизераблей, как господин Благодаров, бьют, но не дерутся с ними, – сказал Набегов.
– Я должен драться, полюбуйтесь на это письмо, – протянул студент Набегову послание Благодарова.
Набегов нахмурил брови и прочитал внимательно поданное письмо.
– Ну, скажите, Набегов, ведь это тот же вызов? Не правда ли?
– Вы думаете? – поднял голову литератор, бросая письмо на стол и вытирая пальцы о полу пальто.
– Как? Вы в этом письме не видите вызова?
– Эх, подите вы с вашими вызовами! – махнул тот рукой. – В этом послании я вижу только нахала, который не умеет держать себя в порядочном обществе. Таких господ развелось в последнее время столько, что ими хоть пруд пруди… Виновато, конечно, само общество, что расплодило таких негодяев, но дело не в обществе, а дело в том, что нам придется считаться с одним из пасынков этого общества.
– И я с ним посчитаюсь.
– Все это прекрасно и благородно с вашей стороны и, извините за откровенность, очень глупо.
– Не стану оспаривать вас, но…
– Без всяких но – глупо.
Набегов сбросил с себя пальто, передвинул стул и сел на него верхом, облокотившись на спинку.
– Глупо, глупо и глупо! Вы не подумайте, что я вас отговариваю от дуэли, – боже
