а к нам такие вот, как вы, редко жалуют.
– Нет, серьезно, вы разве себя плохо чувствуете? – озабоченно спросила Тюфякова.
– Скриплю. То одно болит, то другое… Я своему школьнику сколько раз говорил: пропиши мне лекарства какого-нибудь… Школьника-то моего знаете?
– Сергея Ивановича? – вспыхнула вдовушка. – Как же, как же, прекрасный молодой человек!
– Сурьезный человек, Елена Аристарховна, это не то что… – Старик остановился и закашлялся. – Пропиши, говорю, – ухмыльнулся он себе в бороду. – А он, разбойник, что же мне в ответ? От старости, дед, говорит, никакого лекарства нет. Да! Доживаю вот век и радуюсь на людей… Все живет, суетится, торопится куда-то, а я уж никуда, ни-ни, сижу и жду своего часа, да!.. Так нравится вам мой школьник-то?
– Очень, Афанасий Иванович.
– Хороший парень, я его воспитал, я с гордостью это могу сказать, дай бог ему всякого счастия в жизни.
– Вы его, я вижу, очень любите.
– Школьника? – наклонился к вдовушке Афанасий Иванович, понижая голос. – Больше всех люблю.
– Я это заметила.
– И вас люблю. Душа у вас настоящая, не бабья душа, и сердце золотое, одно нехорошо: вдовеете долго, мужа вам надо, Елена Аристарховна.
– Где его взять, Афанасий Иванович? – смеялась Тюфякова. – Мужей много, да толку в них мало.
– Есть и толковые, поискать надо… ищите, сказано, и обрящете… да вот хоть бы моего школьника взять, пошли бы за него, а?
Тюфякова покраснела и, приблизившись к старику, шепнула ему на ухо:
– Хоть сейчас, Афанасий Иванович!
XXIII
Афанасий Иванович откинулся на спинку.
Он совсем не ожидал такого ответа от вдовушки.
– И это вы серьезно говорите, Елена Аристарховна? – спросил он смущенно после минутного молчания.
– Совершенно серьезно, милый мой, добрый Афанасий Иванович, – ответила та, забавляясь смущением старика.
– Этим не шутят.
– Знаю, – весело проговорила Тюфякова, крепко сжимая руку Афанасия Ивановича, – я хоть и немного плавала по морю жизни, но плавание, как вам самим известно, было не из удачных, и я ищу пристани, Афанасий Иванович, пристани тихой и безмятежной.
– Пора, пора.
– Одного я боюсь, добрый мой…
– Знаю, знаю, – замахал руками старик, тихо смеясь, – и полюбит ли вас мой школьник?
– И этого, и…
– Полюбит, полюбит! – не дал он договорить вдовушке. – Такую, как вы, да не полюбить? Господь с вами! Слепому надо быть.
– Я боюсь и другого, говорю с вами откровенно, как с отцом.
– Так и должны говорить.
– Боюсь, не стара ли я буду для него?
– Выдумали тоже! Ах вы, выдумщица! – засмеялся старик. – Пара, и какая еще парочка выйдет – на удивление всем и на зависть! Так сватать, а?
– Сватайте, при условии, если я нравлюсь ему.
– Ну да, уж это конечно… Ах, хорошая моя, так вы меня, старика, этим обрадовали, что я, пожалуй, еще лишних пять лет проживу, право, проживу! И за вас рад, и за школьника, и ему лучшей жены не найти, и вам лучше мужа не сыскать. Эх, жаль, его тут нету, а то бы я сейчас это и по рукам.
– Вот кстати, Афанасий Иванович, почему Андрей Афанасьевич ни его, ни Олимпиаду Сергеевну не пригласил к себе сегодня? Извините, но я просто не понимаю таких отношений.
Старик сморщился и угрюмо посмотрел по направлению к даче.
– Я сам не понимаю этого, – тихо заговорил он, – тут есть что-нибудь, а что, не проникну я никак… положим, Андрей и прежде не очень долюбливал школьника, а все-таки для такого семейного события, как благословение Ани, следовало, всячески следовало пригласить родного племянника.
– Вас, значит, тоже удивило их отсутствие?
– И очень! Помилуйте, родные и вдруг нет… я думал, захворала Липушка.
– И вы спрашивали у Андрея Афанасьевича, почему их нет? Простите, я, кажется, перехожу границы любопытства.
– Спрашивал, как же! «Лишние, – говорит, – они»… вообще уклонился.
– Но почему лишние, Андрей Афанасьевич вам не говорил?
– Разве от него добьешься толку? Сказал и отошел, он не желает дальше говорить, а я не желаю спрашивать.
Вдовушка пристально посмотрела на старика.
– Вы что на меня так испытующе смотрите? – поймал недоверчивый взгляд Тюфяковой Афанасий Иванович. – Не верите мне? Думаете, неправду вам говорю? Скрываю?
– Что вы, Афанасий Иванович, как вы можете это думать? – смешалась та.
– По взгляду вашему вижу, что не верите старику.
– Верю, верю, но… Андрей Афанасьевич мне сказал совсем другую причину…
Старик широко раскрыл глаза и с изумлением уставился на свою собеседницу.
– Вам? Он? Другую причину?.. – с расстановкой проговорил старик. – Какая же это другая причина?
– Я, право, не знаю, могу ли вам сказать ее… Может быть, эта тайна принадлежит ему, а вам совершенно неизвестна…
– Тайна, Елена Аристарховна? Интересно знать, с каких это пор у Андрея от меня тайны завелись… Кажется, в нашей семье никаких тайн не было… – Старик недоговорил и ударил себя по лбу. – Позвольте… Неужели Андрей осмелился сказать вам…
Взгляд вдовушки, брошенный на старика, сказал ему все.
Афанасий Иванович побледнел.
– Он вам… сказал это? – дрожащим голосом спросил он Тюфякову.
Вдовушка кивнула головой.
– Негодяй!.. Негодяй! – проговорил он, тряся головой. – Родного отца не пожалел… на позор его… к столбу публичному выставил!..
– Ради бога, успокойтесь, Афанасий Иванович, – испуганно проговорила та. – Про вас он слова не сказал.
– Про Липушку, конечно, говорил! О, Андрей у меня – парень тонкий!..
– Вы не подумайте, милый Афанасий Иванович, что меня огорчило открытие вашего сына.
– Я, я один во всем виноват, Елена Аристарховна… И Липа, и Сергей любили друг друга, а я, старый грешник, захотел потешить свой дурацкий ндрав и сделал их обоих несчастными… Двадцать с лишком лет я замаливаю этот грех и не замолю никогда…
– Вы не виноваты, Афанасий Иванович, – остановила его Тюфякова. – У каждого человека должны быть свои взгляды и убеждения; не ваша вина, если они не были лучшими…
– Жалеете вы старика и говорите так… Впрочем, думайте, как хотите, обо мне, я сам теперь о себе самого худшего мнения, но мне больно одно, Елена Аристарховна, что мой родной сын, которого я любил больше всех,
