не девушка! – крикнул с сердцем Андрей Афанасьевич. – Да не мямли ты, говори по-человечески.
– Папа, вы сердитесь, и совершенно неосновательно.
– Тьфу! – плюнул Аршинов в угол. – Пьян не пьян, а языка нет… Закидывал ты ей удочку?
– Закидывал.
– Ну?
– Знаете, папаша, мне кажется, что она влюблена в Сергея, – проговорил с отчаянием Афоня, стукнув кулаком по ручке кресла.
– Дур-рак, – вскочил с дивана Андрей Афанасьевич, – видно, без меня дело не обойдется, а еще учил чертей, денег не жалел… Убирайся спать!
Афоня вздохнул и закурил папиросу. Андрей Афанасьевич посмотрел на сына, махнул рукой и, бормоча себе что-то под нос, отправился к Афанасию Ивановичу.
Старик клал земные поклоны перед образом Всемилостивого Спаса, когда к нему вошел Андрей Афанасьевич.
Сын остановился почтительно у дверей и наклонил голову.
Афанасий Иванович кончил молитву, подошел, не спеша, к открытому окну, затворил его, задернул кисейной занавесочкой и затем уже повернулся к сыну.
– Садись, Андрей, – проговорил он, опускаясь в свое кресло. – Я хотел с тобой кое о чем поговорить.
– Я тоже, папаша, – ответил тот, становясь на стул коленом. – Я вас слушаю.
– Я хотел тебя спросить, Андрей, для чего ты рассказал Елене Аристарховне о том, что давно уже похоронено и забыто?
– Ах, так вы вот о чем с ней разговаривали! – проговорил тот равнодушно. – А я думал, о чем-либо серьезном.
– Это, значит, не сурьез для тебя – отца срамить у гробовой доски? А?
– Чем же это я срамлю вас, скажите, пожалуйста?
– Ты и этого не понимаешь?
– Я, откровенно вам сказать, давно уж разучился понимать вас.
– Мудрен для тебя стал? Али глуп? А? – с иронией посмотрел старик на сына.
– Ни то ни другое. Просто перестал понимать, и только.
– Так я проще стану говорить, ежели ты сам поглупел до того, что отцовских речей не понимаешь… Ты спрашиваешь, чем срамишь отца? А тем, что вину мою, слышишь, мою вину, давно содеянную, на улицу вынес.
– Какую вину?
– Такую, что я Ивана насильно на Липе женил…
– Какая же ваша в этом вина была? Не хотела она выходить за него – попу бы сказала; насильно никого не венчают.
– Да, теперь я вижу, Андрей, – закачал головой Афанасий Иванович, – что ты действительно разучился понимать меня. Извини, пожалуйста, что я спросил тебя об этом.
– Ах, папаша, вы вечно стараетесь об одном только, чтобы придраться ко мне по самому глупому поводу. Тюфяковой я сказал об этом для того только, чтобы она знала, что Сергей незаконнорожденный…
– Для чего ж это ей знать надо, не пойму я никак.
– А для того, чтоб она поняла, что он ей не пара… Она, кажется, стала благоволить к нему, ну, а это нам неудобно…
– Тебе неудобно?
– Вообще нам, потому что я хочу женить на ней Афанасия.
– Афанасия? На Елене Аристарховне? – проговорил старик и, откинувшись на спинку кресла, залился дребезжащим смехом.
XXIV
Андрея Афанасьевича передернуло.
– Я не понимаю причины вашего смеха, папаша, – сказал он, перевертывая стул и садясь на него. – Ежели вы смеетесь над вашим внуком, то это совершенно напрасно: ваш внук не заслуживает такого оскорбительного смеха.
– Внук? Какой внук? – спросил Афанасий Иванович, переставая смеяться.
– Мы говорили с вами, кажется, про Афоню…
– Ах, про Афоню! Да кто же это тебе сказал, что я над ним смеюсь? – с иронией посмотрел старик на сына.
– Над кем же в таком случае, папаша?
– Над кем? Эх ты, Аким-простота! Над тобой смеюсь, Андрей… да!
– Надо мной? – закусил тот губу.
– И не над тобой, а над твоею несообразительностию. Умнее всех ты себя считаешь, а дальше своего носа не видишь… Очки надень, Андрей, очки, да которые побольше, чтоб видеть дальше…
– Я вас совсем не понимаю, – пожал Андрей Афанасьевич плечами.
– Неужели ты думаешь, Андрей, – продолжал старик, не слушая сына, – что Тюфякова пойдет за твоего Афанасия?
– Отчего же бы ей и не пойти? – поднял тот голову. – Чем ей Афоня не пара? Что у ней миллионы, так ведь и у нас миллионное дело…
– Махонькая разница даже в этом есть…
– Ваш взгляд на этот предмет ни для кого не обязателен.
– Я и не говорю… По-своему я гляжу и по-своему думаю, а на старости лет менять свои убеждения не могу.
– Ваше при вас и останется, папаша, – с тонкой улыбкой прервал отца Андрей Афанасьевич. – Затем-с, что воспитание, что образование и у того, и у другой одинаковы… Правда, Елена Аристарховна много красивее Афони, но из этого еще не следует, чтобы она была ему не пара. Красота в мужчине – дело второстепенное, и такая умная женшина, как Тюфякова, гнаться за ней не станет.
– Постой! Что Елена Аристарховна – умная женщина, это всем и каждому известно; всякий, кто ее мало-мальски знает, скажет, что умнее и душевнее женщины найти трудно… Об одном только ты позабыл, Андрей, по моему мнению, что умная женщина и мужа, поди, искать начнет умного. Или у тебя и на этот счет тоже свои особенные взгляды?
– То есть, другими словами говоря, папаша, вы этим хотите сказать, что ваш внук – дурак? Так-с прикажете понимать?
– Что ты все наладил: внук да внук, дело не во внуке, а в муже, который нужен Тюфяковой.
– Она что же, исповедывалась вам, какого ей мужа надо? – усмехнулся Андрей Афанасьевич.
– Исповедуются попу, а я не поп, – сурово ответил старик, – а другое дело – я и без исповеди ее знаю, какого ей мужа надо.
– Интересно знать, какого…
– Во всяком случае, не Афоню… Во всяком случае, Андрей, я советую тебе это и из головы выкинуть…
– Но почему? – вскочил Андрей Афанасьевич со стула. – Вы говорите, папаша, все какими-то загадками; я не загадки пришел к вам загадывать, а о деле говорить.
– И я дело тебе говорю, Андрей: не пара она Афанасию.
Андрей Афанасьевич отмахнулся досадливо и подсел к отцу.
– Если хотите, папаша, я согласен с вами, – проговорил он тихо, – что Афоня не стоит такой невесты, как
