относится к чести нашего торгового дома?
– Честь нашего дома? Андрей, говори сейчас…
– Ах, значит, честь аршиновского имени вам все-таки дорога?.. Дорога, папаша?
– При чем тут наша честь?
– А при том, папаша, что без тюфяковских денег мы не нынче завтра банкроты.
Старик вытянулся во весь рост и, шатаясь, подошел к сыну.
– Банкро… банкроты? – прошептал он, озираясь во все стороны.
– Совершенно верно-с, – ответил тот спокойно, не трогаясь с места.
– Это… это неправда, Андрей! – схватил старик за руки сына. – Ты смеешься надо мной… не смей!..
– Папаша, вы сядьте.
– Нет… оставь меня… скажи, ты пошутил… да? Банкроты! Этого не может быть, Андрей, ты лжешь!
– К сожалению, говорю правду, – вздохнул тот.
– Но балансы, балансы твои! – воскликнул Афанасий Иванович, совершенно забывая о том, какого он был мнения о торговых балансах Андрея Афанасьевича.
– Балансы? – усмехнулся сын.
– Ну да, балансы… я сейчас выну… Они у меня тут.
– Не трудитесь вынимать, папаша, – остановил старика Андрей Афанасьевич, – балансы эти писаны для дураков да кредиторов.
Афанасий Иванович зашатался и упал в кресло.
– Фальшивые! Мой сын составляет фальшивые балансы! Аршинов – банкрот!
– И вероятно, еще злостный, папаша! – с каким-то злорадством докончил Андрей Афанасьевич.
– Господи, за что Ты наказуешь меня Своею праведною десницей! – поднял глаза на икону совсем убитый неожиданным открытием старик. – За что?
Андрей Афанасьевич молчал.
«За сыновей, – блеснуло в голове старика, – за Ваню и Сережу… обоих погубил своею гордыней, в цвете лет погубил, ни жизни, ни счастья не отведали… за них карает Господь, за них!»
– Андрей, – заговорил снова Афанасий Иванович, – это ужасно.
– Я думаю, папаша… согласитесь сами… и вы, и я работали весь век, и чем же кончится? Тюрьмой, нищетой, позором.
– Но как ты допустил до этого? Как ты смел довести дело до такого конца?
– Поверьте, папаша, что не я желал его. Так сложились обстоятельства. Кому охота надевать на свою шею петлю?
– Я тебе передал капитал, фабрику, живое дело, Андрей…
– И от всего этого не осталось ничего… Расширение предприятий, неудачные операции съели все и ваше, и чужое.
– Позор, позор! – застонал старик, хватаясь за голову.
– И вы сами его захотели, папаша.
– Замолчи! Я еще жив и не позволю тебе клеветать на меня. Не я, а ты хотел этого позора, Я отдал тебе все как честному купцу, а ты раскидал все на ветер и смеешь клеветать на меня. Негодяй ты, Андрей, и подлец!
– Слова и только.
– Слова! Это ты мазал меня по губам словами, а не я! Я сколько раз тебя спрашивал про дела, ты уверял меня всегда, что они идут прекрасно, и обманывал меня фальшивыми балансами, у тебя, действительно, были слова, подлые, лживые слова, каких у меня во всю жизнь не было. Подай мне нажитое трудом моим, подай! – кричал Афанасий Иванович, трясясь всем телом.
– И отдал бы, ежели бы вы не совали нос к Тюфяковой.
– Да, ты чужими хотел расплатиться! Провеял отцовские деньги, хотел и тюфяковские на все четыре стороны пустить? Умным человеком себя считает! Коммерсантом честным! Вор ты… вор! Слышишь, Андрей, вор!
– Это скажут и без вас, когда меня посадят на скамью подсудимых.
Старик застонал и чуть не задохнулся от бессильного бешенства.
– Дело в том, папаша, – продолжал грустным, но спокойным тоном Андрей Афанасьевич, – что у меня чужих едва ли останется по двадцати копеек за рубль, есть больше, но понимаете, что, кроме конкурса, мне ждать нечего, а конкурсы сплошь и рядом делают из рубля медный пятак.
– Я не знаю твоих конкурсов… Я всю жизнь прожил, не зная, как отворяется дверь Коммерческого суда.
– Ваше время было другое, папаша, а теперь без Коммерческого суда и пяти кусков товара продать нельзя; не продать товар – мозолит глаза, продал – пожалуйте в Коммерческий суд получать из конкурса. Так уж это присяжными стряпчими, которые вокруг купца как сыр в масле катаются, заведено, и самими дураками-коммерсантами утверждено. Есть у купца полтина за рубль – над ним сейчас конкурс учреждается; сорок копеек конкурс слопает, потому он жирно да сладко лопать привык, а гривенник кредиторам выдадут, и чтоб не обидно им было, несчастного должника на скамью подсудимых подведут… Это все, папаша, и со мной будет, если Тюфякова не будет женой Афанасия, другого выхода нет: я верчусь, как волчок, но ведь и волчок когда-нибудь перестанет вертеться и пожелает отдохнуть.
– Андрей, ты пойми, она сама хочет выйти за Сергея!
– Мало ли, что и кому хочется! – вставил Андрей Афанасьевич. – Хотите вы позора нашей фамилии – делайте что хотите… не желаете этого позора – делайте что я говорю.
– Не могу, Андрей, не могу я этого… не в силах… пойми меня, не в силах сделать это!
Старик закрыл лицо руками и зарыдал.
Андрей Афанасьевич подвинул стул к креслу отца и нагнулся к его уху.
XXV
На другой день, часов около одиннадцати утра, у дачи Олимпиады Сергеевны остановилась пара взмыленных рысаков, запряженных в коляску с закрытым от солнца верхом.
Олимпиада Сергеевна, находившаяся в это время с Подворотневым на террасе, подняла голову и с удивлением посмотрела на остановившийся экипаж.
– Ведь это к нам, – проговорила она, поднимаясь с плетеного диванчика. – Разумеется, к нам. Сережа, посмотри, к нам кто-то приехал! – крикнула она в открытые двери дачи.
– Лошади дяди, – ответил он, выходя на террасу. – Неужели он сам пожаловал? Ба, да это дед! – вскрикнул Сергей, опрометью бросаясь к калитке.
– Дед, милый, ты? – радостно заговорил он, подбегая к коляске и заглядывая под опрокинутый верх.
– Я, школьник, я, – отозвался Афанасий Иванович, тщетно стараясь отцепить дрожавшими руками фартук. – Отстегни фартук, а то не совладаю я с ним.
Студент быстро отбросил кожух и бережно высадил старика из коляски.
– Наконец-то мы видим тебя у нас! Ну, здравствуй, дедко…
– Здравствуй, школьник, здравствуй, – обнял старик Сергея. – Как вы тут… все здоровы, а?
– Все, дед… а ты?
– Видишь, к тебе приехал, значит – молодцом, а?
– Молодцом, молодцом, дед, – потрепал Сергей старика по плечу. – Как это
