выходит…
– Аня получит свое… не все ли равно, что кредиторам получить, двугривенный или пятиалтынный? И за двугривенный они нас ворами назовут, и за пятиалтынный – мошенниками… за выбором клички гнаться нечего: обе хороши…
– Дед, я этого не ожидал…
– Я сам, школьник, за тысячу верст был от этого… Человек, как видишь, предполагает, а Бог располагает… да! Думал ли я, передавая дело Андрею, что доживу до такого позора? Давно я смирился, школьник, и перед Богом, и перед людьми… отошел от света и досиживал в своей келейке тихий вечер, дожидаясь вечного сна в нощи… и не думал я, старый, что последние минуты мои будут отравлены и что на гробовую доску мою посыпятся позорные проклятия…
– Дед, ты напрасно сокрушаешься, – утешил Сергей старика, – все знали тебя и знают за честного человека, за честного купца… и всякий поймет, что не ты виной несчастия твоего сына… ты давно отошел от дела, и весь позор, как говоришь ты, должен пасть на дядю, а не на тебя…
– Да ведь он сын мой, ты пойми, школьник… родной сын; его слава – моя слава, его позор – мой позор… Люди не станут разбирать, кто виноват, а будут прямо говорить: «Какие же, однако, эти Аршиновы мошенники!» Ты не знаешь людей, школьник, и не можешь судить…
– Люди людям рознь. Хорошие люди никогда не скажут этого…
– Все скажут, школьник. Скажет дурной человек, а за ним и хороший пойдет повторять… меня и не это крушит, родной. Мне так мало жить осталось, что, право, положительно все равно, кто что ни скажет, меня мучает другое… люди верили нам, чести нашей доверяли, на совесть нашу надеялись, а мы до того дело довели, что и двугривенного за рупь, который нам доверили, заплатить не можем… Ведь мы ограбили людей, школьник, как разбойники на большой дороге, ограбили!.. На совести-то, на совести-то что?
– Я удивляюсь одному все-таки, дед, как дядя мог довести дело до такого печального конца…
– Как, не могу тебе даже и ответить… да он и сам не мог мне сказать, как это случилось… Неудачи заставляют иногда действовать человека наобум. При счастии все хорошо, что ни сделал – все барыш, а при несчастии – пойдет беда кататься, как снежный ком, и до той поры катится, пока цельная гора из этого комка не сделается.
– Ужасно, дед.
– Позорно, школьник, позорно. Столько лет существовала наша фирма, считалась одною из первых и вдруг разлетится, как мыльный пузырь… Тяжело, школьник, умирать опозоренным, тяжело!..
– Дед, голубчик, я, право, не знаю, чем помочь тебе. Я так люблю тебя, что если б я имел деньги… Постой! Дядя просил у меня наши двести тысяч, которые ты мне с мамой дал когда-то… дед, возьми их.
– Ты с ума сошел, школьник.
– Ты не бойся, дед, осенью я сдам последний экзамен и тотчас же получу место земского врача… Ты видишь, мне деньги совершенно не нужны, а мамочке и подавно.
– Перестань, школьник, твои деньги – капля в море. Тут нужны миллионы, чтобы поставить дело на прежнюю ногу.
– Миллионы!.. Миллионов у меня нет, дед.
– Нету, значит, ты нам ничем помочь не можешь.
– Скажи, неужели нет никакого выхода? Я понимаю, дед, что быть банкротом человеку, честно работавшему с малых дет до седых волос, – хуже всякой смерти… Я не осуждаю дядю, вероятно, он делал все усилия, чтобы поднять дело, которое падало помимо его воли и желания, но я удивляюсь, куда девался тот практический ум, которым славились и славятся Аршиновы на Ильинке… Если он при вас, неужели вы не найдете выхода или каких-нибудь блестящих комбинаций, посредством которых можно поддержать и честь, и славу фирмы?
Старик усмехнулся болезненной улыбкой:
– Ум! Ты говоришь, школьник, не зная нашего дела. Нам не ум нужен, нужны деньги.
– Если есть ум, достанете и денег.
– Достать можно, по крайней мере, в этом Андрей уверен.
– А ты, дед?
– Я? – понурил голову Афанасий Иванович. – Я сомневаюсь; впрочем, все зависит от тебя.
– От меня? – изумился Сергей. – Я тебя не понимаю.
– Можно избежать банкротства только… посредством женитьбы Афони на Тюфяковой! – ответил старик.
Сергей вспыхнул и тотчас же побледнел.
– И отлично, дед, – проговорил он, стараясь скрыть волнение, – за чем же дело стало? И при чем тут я? Тюфякова для меня – совершенно посторонний человек.
– А при том, школьник, что ты ей нравишься.
– Это кто же сказал тебе, дед? – овладев собою, спокойно спросил Сергей.
– Она сама.
– Она… тебе… это сказала?
– Да. Вчера сказала. Если б не ты, она, так думает Андрей, вышла бы за Афоню, и фирма была бы спасена.
– Дед, фирма Аршиновых и будет спасена.
Афанасий Иванович взглянул пытливо на внука. Лицо Сергея было хотя и бледно, но совершенно спокойно.
– Тюфякова, дорогой мой дедко, мне не нравится, – поспешно сказал Сергей и схватил старика за руку. – А жениться на женщине, которую не любишь, – не мое правило.
– Школьник, я тебе не верю. Это жертва с твоей стороны. Ну, так знай, что жертв от тебя я не приму. Лучше разорение, позор, все, что хочешь, но не несчастие такого человека, как ты, школьник.
– Дед, с чего ты взял, что я приношу жертву? Положим, ты для меня и мамы сделал столько добра, столько хорошего, что я мог бы и заставить тебя принять от меня жертву, как ты говоришь, если б Тюфякова в данном случае была бы ею, но успокойся, дед, и верь моим словам: Елена Аристарховна мне не нравится, и я отказываюсь от чести быть ее мужем, напротив, я буду очень рад, если Афоня будет с ней счастлив.
– А я думал, школьник, что она тебе нравится.
– Совсем не нравится, дед, мне нравится другая женщина… Афанасий Иванович обнял внука и поднялся со скамейки.
– Матери… никому ни слова, школьник, слышишь?..
– Будь покоен, дед, я уже забыл, что ты мне говорил.
– Спасибо, родной, а я думал… Теперь еще не все пропало, по крайней мере, умру спокойно. Пойдем к матери… Пойдет ли только она за Афоню?
– Надеюсь, это не от меня будет зависеть, дед.
– Ну, конечно, при чем ты? – повеселевшим голосом проговорил
