Афанасий Иванович. – Это даже хорошо, что она тебе не нравится, не будет долго сопротивляться… это хорошо…
Старик до того обрадовался возможности спасения своей «купеческой чести», что и не думал более сомневаться в искренности слов своего внука. Он не мог себе даже и представить, что человек, движимый благородными побуждениями, мог отказаться от своего личного счастья. Он любил внука, может быть, даже больше, чем сына, но честь фирмы, созданной его многолетним трудом, была для него дороже всего на свете; «делец», развитый в нем трудом, преобладал над «человеком», – вот почему он так легко перешел на сторону сына, раскрывшего перед ним бездну, в которую должна была рухнуть «торговая фирма».
У Сергея болезненно ныло сердце, но наружно он сохранил спокойствие, и только когда уехал дед, он, оставшись один в своей комнате, предался бешеному отчаянию… Утро застало его стоявшим у окна… он смотрел воспаленными от бессонницы глазами на восход солнца и говорил «прости» разбитым надеждам и мечтам…
XXVI
Елена Аристарховна вернулась от Аршиновых домой в самом прекрасном расположении духа.
Кажется, сама судьба покровительствовала ее любви к Сергею. Что она любила его и пылко, и страстно, как поется в романсах, в этом Тюфякова более не сомневалась и поэтому, отдавшись новому для нее чувству без дальних дум и размышлений, радовалась, как ребенок, своему счастию.
Она чувствовала бы себя еще более счастливой, если б на горизонте ее любви не появлялось по временам маленькое облачко сомнения,
«Полюбит ли он меня? И не любит ли уж другую?»
Эти тревожные вопросы, которые она чуть не в сотый раз задавала себе, заставляли болезненно ныть ее сердце.
Она вспомнила свою встречу с Сергеем, припоминала мельчайшие подробности их разговора, его жесты, интонацию, взгляды и поминутно переходила от радости к унынию и от надежды к сомнению.
Сидя перед туалетным столиком и отдавши свою голову в распоряжение горничной, Тюфякова закрыла глаза и с наслаждением стала вспоминать свою беседу с дедушкой Афанасием.
«Если он сватает меня Сергею, значит, он уверен, что Сергей полюбил меня, иначе и быть не может! И почему бы меня не полюбить, – думала она, – разве я не хороша собой?»
Она открыла глаза и посмотрела в зеркало на свои пылавшие щечки.
– Маша, хороша я? – спросила Тюфякова горничную, расчесывавшую ее русалочьи косы.
– Красавицы просто-с! – поспешила та доложить, захлебываясь от восторга. – Я таких красавиц, сударыня, и на свете не встречала.
– Ты мне льстишь. Маша.
– Ей-богу, сударыня, безо всякой лести-с! Счастливый будет тот господин, который на вас женится-с.
– Ты думаешь? – лукаво улыбнулась Тюфякова.
– И думать тут даже нечего-с, и сколько сичас в вас влюбленных, так это просто ужасти.
– В меня? Ты бредишь, Маша, у меня и знакомых-то почти никого нет.
– Знакомых мало, а страдающих до Москвы не перевешаешь; рази вы не заметили, как вы выйдете на террасу, так мимо нашей дачи и потянутся гуськом кавалеры?
– Разве? – вспыхнула Тюфякова. – Спасибо, что сказала, я теперь совсем не стану выходить на террасу.
– Не убережетесь, сударыня, на прогулку пойдете – на прогулке встретят; влюбленные – народ блуждающий, на манер лунатиков, сударыня, ей-богу-с: как месяц появится, так они тут как тут.
– Отчего ты молчала до сих пор? – рассердилась Елена Аристарховна. – Я вовсе не хочу быть выставкой для тупоголовых жуиров.
– Я думала, что вы видите-с.
– Я вижу, что мимо моей дачи ходят мужчины всех возрастов и сословий, но я никак не предполагала, чтоб эти господа шатались тут только для того, чтоб глазеть на меня.
– Да вы не беспокойтесь, – хихикнула горничная, – они, сударыня, смирные-с; подойдут к нашему забору, вздохнут и прочь пойдут.
Елена Аристарховна выслала горничную и расхохоталась.
Ей ужасно смешна показалась эта фаланга вздыхателей, которые, по словам Маши, подойдут к забору, вздохнут и прочь уйдут.
«Точь-в-точь гоголевские крысы», – подумала она, бросаясь в постель.
– А Сережа, если б он жил здесь на даче, он не пошел бы мимо… да, не пошел бы, я знаю это, – с горечью проговорила она вслух, кутаясь в одеяло, – он даже ко мне не приехал с матушкой; послезавтра я поеду к ним, увижу его, буду говорить… Не поехать ли завтра? Завтра нельзя, я сказала Олимпиаде Сергеевне, что приеду в субботу… Ах, зачем я это сказала? – Тюфякова вздохнула и закрыла глаза.
* * *
Сергей за последние сутки как-то весь осунулся. Он отвечал невпопад матери и совершенно безучастно относился ко всему, что совершалось вокруг него. Бродя по парку, он заходил в непролазную чащу и, опомнившись, выходил на дорожку и снова залезал в какую-нибудь трущобу, из которой выбирался с большим трудом.
Он глубоко страдал и в то же время удивлялся, как он мог, как он смел отказаться от своего счастия.
Бывают минуты, когда в порыве великодушия люди жертвуют многим: имуществом, честью, жизнью, но жертвовать своим счастьем, своей первой любовью – на это хватает немногих.
«Во мне все-таки проклятый купец сидит! – думал он, перелезая через упавшие деревья и перепрыгивая канавы. – Аршиновщина в меня, как ржа в железо, въелась: чуть только услыхал про позор фирмы, сейчас же и плюнул на все, плюнул и ногой растер. Процветай, фирма!»
Олимпиада Сергеевна сильно растревожилась, смотря на осунувшееся лицо Сережи и его бессвязные ответы, но затем успокоилась, объяснив себе такое ненормальное состояние сына его любовью к Тюфяковой.
«Весь в меня, – вздохнула она, провожая глазами Сергея, шагавшего по террасе, – я так же бестолково любила: и худела, и страдала, и места себе не находила. Надо это кончить, сегодня она обещала приехать ко мне, я ей скажу все, впрочем, если она тоже его любит, в чем я даже не сомневаюсь, увидит сама…»
– Сережа, – остановила она сына, уныло бродившего из угла в угол, – что с тобой? Скажи мне, мой милый.
– Ничего, мама, – ответил тот, не останавливаясь, – устал я как-то… Надоело все.
– Ты чересчур много занимаешься, мой хороший. Тебе нужен отдых, хорошая дальняя прогулка.
– Да, мне прогулка необходима… Я сам чувствую, что мне тяжело… и на душе скверно, и на сердце.
– Сережа, поди ко мне… сядь… вот так… теперь скажи мне только одно слово… Ты любишь?
– Люблю, мама.
Олимпиада Сергеевна
