засмеялась.
– И ты страдаешь от того, что не знаешь, любит ли она тебя? Да? Я угадала, мой милый?
В голосе Олимпиады Сергеевны было столько ласки, столько беспредельной любви и участия, что Сергей подвинулся решительным образом к матери, чтоб рассказать ей все и облегчить свои страдания. Но то, что он называл «аршиновщиной», заставило его опомниться.
– Напротив, мама, – процедил он сквозь зубы, – я знаю, что она меня не любит…
– Вот как! – удивилась Олимпиада Сергеевна. – Ты это даже знаешь?
– Знаю, мама…
– А если ты… ошибаешься?
– Я говорю только то, в чем я уверен, мамочка.
– Сережа!..
– Мама! Оставь меня в покое… это пройдет… день, два, три, неделю, и я… я успокоюсь… пройдет вспышка и…
– Любовь, Сережа, – не вспышка…
– И любовь пройдет… успокойся…
– Ты меня просишь успокоиться, когда я должна об этом просить тебя… Еще раз, мой милый, повторяю, ты ошибаешься… Мне кажется, я не говорю этого наверно, но думаю, что женский инстинкт меня не обманывает, мне кажется, она… любит тебя.
– Мама, мама, – рассмеялся очень натурально Сергей, – твоя любовь ко мне завела твои догадки чересчур далеко.
– Ты увидишь.
– Увижу только твою ошибку, потому что, мама, ты даже не знаешь, кого я люблю.
– Неужели, Сережа? Милый мой, мать, которая любит свое детище, видит все…
– Или ничего…
Олимпиада Сергеевна посмотрела пристально на сына.
Сергей выдержал взгляд матери и облокотился на стол.
– Мама, уверяю тебя, ты ошибаешься…
– Я не понимаю тебя, Сережа. Я щадила, как бы это сказать, девственность твоего чувства, но раз я вызвала тебя на откровенность, я, мать, ты начинаешь запираться, как ребенок в сделанной шалости, стыдиться своего чувства.
– Напротив, я нисколько не стыжусь его.
– В таком случае к чему эти увертки?
– Какие, мамочка? И где ты их видишь? Я тебе сказал прямо, откровенно, что люблю; я тебе сказал также, что знаю, что она меня не любит.
– Тюфякова?
– Тюфякова, мама? Разве у нас речь идет о Тюфяковой? И с какой стати ты ее, вот уж в который раз, навязываешь мне?
Олимпиада Сергеевна в изумлении откинулась от стола.
– Так ты не ее любишь? – упавшим голосом проговорила она.
– Разумеется, не ее, неужели ты думаешь, что можно любить только твою Тюфякову? – с раздражением ответил Сергей.
– Сережа, во-первых, она не моя, а во-вторых… Я даже и не подозревала, что ты мог полюбить другую, и кто она такая?
– Ты ее не знаешь и… и все-таки я ее люблю, ту, другую, а не Тюфякову… Я понимаю тебя, мама: ты в силу материнской привычки до сих пор считаешь меня за ребенка, каждый шаг, каждое действие которого ты привыкла безапелляционно контролировать; разумеется, тебе неприятно узнать, что я полюбил женщину, которая ускользнула от твоего контроля, но это так, мама, и я прошу тебя об одном: забыть, что я был когда-то ребенком, и помнить, что теперь, сделавшись мужчиной, я могу полюбить, кого я хочу.
– Это твое право, Сережа, – проговорила совсем убитая Олимпиада Сергеевна, вставая, – но все-таки… мне больно это слышать от тебя…
В голосе Олимпиады Сергеевны слышались слезы.
Сергей вспыхнул и бросился на шею к матери.
– Мама! Дорогая моя! Хорошая! Не сердись на меня… я… я дурной, скверный человек, но я… мне тяжело…
– Сережа… я ничего… я так… тебе больно, а мне еще больнее… а я думала, что ты… Тюфякову любишь… Какая это хорошая, чудная женщина… и как бы я была счастлива, если бы ты ее полюбил… Я понимаю, что сердце не разбирает, кого хочет полюбить, но… ты поймешь, как мне обидно, что ты любишь другую… Я ничего не говорю… может быть, она и лучше, и умнее, и красивее Елены Аристарховны, но… прости меня… не лежит у меня сердце ни к кому, кроме нее…
Сергей крепко обнял мать, поднял голову и вскрикнул.
В калитку, в легкой кружевной накидке и белой шляпке, входила Тюфякова.
– Мама… Тюфякова, – проговорил Сергей, отходя от матери.
– Сережа… об одном прошу, будь с нею ласков, насколько можешь.
– Будь покойна, мама, я сделаю все, что могу, иди же, встречай ее.
Олимпиада Сергеевна сошла с террасы и расцеловалась с Еленой Аристарховной, которая тревожно поглядывала на террасу.
– Как я рада, как я рада вас встретить у себя, милая Елена Аристарховна! – говорила Олимпиада Сергеевна, нежно пожимая затянутую в перчатку руку гостьи. – Прошу на террасу… давайте вашу накидку, шляпку.
– Не беспокойтесь, дорогая Олимпиада Сергеевна, – улыбнулась благодарной улыбкой Тюфякова. – А где же Сергей Иванович? Вероятно, в Москве?
– Почему вы так думаете?
– Не знаю, почему… мне так кажется! – засмеялась вдовушка, заглядывая на террасу.
– И ошиблись на этот раз, – проговорил Сергей, сходя с террасы. – Я дома.
Тюфякова вспыхнула, протянула ему руку и вскрикнула.
– Сергей Иванович, что с вами?
– Ровно ничего, – стараясь сохранить самообладание, – ответил Сергей.
– Боже мой… вы ужасно изменились… похудели, осунулись… Вы нездоровы?
– Мерси, здоров, как никогда.
– Его замучили занятия, – вмешалась Олимпиада Сергеевна, с грустью смотря на сына.
– Разве можно так? Вы совсем себя не жалеете, – с теплым участием проговорила Тюфякова. – Поберегите себя хотя бы для вашей милой матушки.
– Слушаю-с, – попытался улыбнуться Сергей.
– Я вам говорю совершенно серьезно.
– Благодарю вас за совет.
Тюфякова внимательно посмотрела на Сергея. Сергей смотрел на рысаков Тюфяковой, проезжавших шагом мимо дачи.
– Отличные у вас лошади, – сказал он, идя на террасу за Тюфяковой.
– Ничего, возят, – ответила та, смотря на него через плечо. – Олимпиада Сергеевна, да у вас тут просто благодать!
– Мы с Сережей очень довольны, милая Елена Аристарховна… Вы позволите предложить вам чаю? Откровенно сказать, я вас ждала к обеду.
– И приехала бы, если бы не задержал меня мой поверенный.
– Дремалин? – спросил для чего-то Сергей.
– Да, вы с ним знакомы, Сергей Иванович? – с удивлением спросила Тюфякова.
– Не имел чести, но слышал о нем многое.
– Елена Аристарховна, – перебила сына Олимпиада Сергеевна, – вы не ответили на мой вопрос.
– Милая, хорошая моя, я вся в вашем распоряжении…
– Может быть, вы
