не было никаких основательных причин… И почему вы непременно думали, что я не хотел приехать к вам? Напротив, хотел…
– Хотели?
– Желал, но не посмел явиться к вам усталым и с кислою физиономией, – мне не хотелось испортить вам день… вы всегда так веселы, так жизнерадостны…
– Я жизнерадостна? Сергей Иванович, чтобы говорить так, надо знать мою жизнь… А вы совсем, как я вижу, ее не знаете. Я вас понимаю, на вашем месте и я, вероятно, смотрела бы на госпожу Тюфякову теми же глазами, какими смотрите вы. И в самом деле, чего мне недостает? Я молода, богата, независима… у меня нет никого, кто бы посмел поставить veto моим капризам и желаниям, мне дано, может быть, в тысячу раз больше того, о чем мечтают многие, а между тем, я чуть не ежечасно чувствую пустоту и бесцельность своей жизни… Бывают такие минуты, когда я… – Тюфякова остановилась и глубоко вздохнула. – Скажите, вот здесь, перед нами… очень глубоко в реке?
– Да, очень… Я здесь купался несколько раз.
– Я чувствую, что глубоко, потому что меня тянет туда.
Сергей с удивлением посмотрел на Тюфякову.
– Вы удивлены? Очень понятно: женщина так весела, так жизнерадостна, а между тем ее тянет в омут реки. Случалось ли вам ожидать кого-нибудь с поездом железной дороги?
– Сколько раз.
– И вы, разумеется, при виде подходящего поезда не испытывали иного желания, как встретить и обнять тех, кого ожидали?
– Разумеется, так…
– А у меня, представьте, первым желанием было броситься под подходивший поезд: меня тянуло под паровоз, который, надвигаясь на меня, властно манил под свои колеса, и мне всегда стоило больших усилий, чтоб не броситься в его объятия…
– Странно… очень странно.
– С вашей точки зрения, конечно, странно… У вас и не может быть такого желания, потому что назади вас есть люди, которые вас любили и которые вам самим дороги, а впереди – страждущее человечество, цель и смысл всей вашей жизни, а у меня – ничего и никого, и позади никого, и впереди – пустота и бессмыслица…
– Неужели вы ничего не можете делать? С вашим состоянием, с вашим умом и сердцем? Я этому не верю, Елена Аристарховна…
– Милый мой Сергей Иванович, не забывайте одного только, что я – баба и больше ничего…
– Было бы желание.
– И желание есть, и все-таки ничего не выходит путного. У нас все как-то бестолково, именно по-бабьи выходит: мы и пожалеем не того, кого следует, и денег дадим не тому, кто в помощи настоящей нуждается. Мы строим больницы, богадельни, устраиваем нищенские комитеты, составляем в пользу бедных концерты, устраиваем балы, на которых танцуем в пользу неимущих до изнеможения, а в результате – больные умирают под забором, а бедняки или умирают с голоду в своих углах и подвалах, или преследуют вас на улицах своим «подайте Христа ради»… И рады бы сделать что-нибудь хорошее, полезное, и сознаем, что не можем ничего сделать; баба – баба и есть! – Тюфякова усмехнулась горько и задумалась. – И вот подите же: сама в нужде да в бедности выросла, а не умею рублем распорядиться так, чтобы он настоящую пользу бедняку принес, не умею… – Елена Аристарховна тряхнула головой и расхохоталась. – Вы чего же это, mio cabalero[17], нахмурились? – спросила она, заглядывая Сергею в лицо, – вы думаете, это я и «взаправды», как говорит моя няня? Я просто с вами кокетничаю своими миллионами! Посмотрите, Сергей Иванович, – схватила она спутника за руку, – как заходящее солнце окрасило это облачко, видите?
– Вижу.
– Нежный, удивительно нежный розовый цвет… вы любите этот цвет?
– Люблю.
– А я ненавижу, он напоминает мне мое подвенечное платье.
– Вы венчались в розовом платье?
– Да. Мне, когда я была девушкой, этот цвет нравился до безумия.
– А теперь?
– Теперь? – посмотрела она на Сергея, любуясь его кудрями, по которым скользнул трепетный солнечный луч. – Вы, кажется, уверены, что я снова надену подвенечное платье?
– Отчего же бы и нет? Разве в монастырь собираетесь? – усмехнулся тот.
– Собираться не собираюсь, а уйти могу. Вы думаете, у меня не хватит на это силы воли и характера?
– Уверен, что хватит, но уходить все-таки не следует. Тюфякова вспыхнула и крепко сжала руку Сергея.
– Не следует, говорите вы?
– Разумеется, не следует. Вы молоды, хороши, целая жизнь перед вами…
– Пустая и бесцельная…
– Теперь, да… Но когда у вас будет семья… – оживленно заговорил Сергей и остановился.
– Что же вы остановились, Сергей Иванович? Когда у меня будет семья…
– Ваша жизнь не будет пуста и бесцельна, хотел я сказать.
– Благодарю вас за открытие, – усмехнулась Тюфякова. – Но для этого нужно найти человека, который полюбил бы меня.
– За этим далеко не надо ходить, – глухо проговорил Сергей, избегая взглядов вдовушки.
– Вот как! – дрожавшим от волнения голосом произнесла она. – Вы… знаете человека, который любит. Я хотела сказать, полюбит меня?
– Знаю… и, кажется, он уже любит вас…
– И я его, конечно, знаю, Сергей Иванович?
– Очень даже знаете… Положим, вы его видели всего только… несколько раз, но для любви время не играет никакой роли. Капризы мужского сердца нисколько не уступают дамским капризам. У каждого своя судьба, Елена Аристарховна. Один проживет целый век, не любя и не понимая этого чувства, а другой – с первой же встречи с женщиной говорит «прости» своей свободе; и я понимаю эти чувства… Оно падает на человека, как небесный гром, и зажигает в его груди огонь, который с каждым часом, с каждым днем принимает все большие и большие размеры, пока, наконец, не превратится в чудовищный пожар. Это чувство ужасно и вместе с тем прекрасно. Человек в одно и то же время любит, и страдает, и мучается, и наслаждается…
– Я вас понимаю.
– Вы испытали это?
– Да… да… говорите же, говорите…
– Что ж я вам буду говорить? – провел по лбу рукой Сергей. – Я уже вам сказал, что есть человек, который любит вас.
– Я не люблю загадок. Я хочу знать, кто он. Я хочу слышать от него, что он меня любит.
– А если он не может этого сам? Если он не
