вы явились оба, как будто вас только что окунули в холодную воду, и она стала не та, и ты сидел все время как убитый.
– Мамочка, ты преувеличиваешь.
– Может быть, но я любопытна, Сережа. Не забывай, мой друг, что я хотя и стара, но все-таки женщина…
– Серьезного, во всяком случае, ничего не было…
– А несерьезного?
– Мы заговорили с ней… о чем? Я не могу теперь даже и вспомнить… ах да… говорили о многом… о… о воздухе… о погоде…
– Неужели только о погоде? – насмешливо проговорила Олимпиада Сергеевна.
– Обо всем, мама… затем заговорили о любви…
– Ну, вот видишь!..
– Какие же ты выводишь из этого заключения?
– Никаких. Я только слушаю тебя… дальше, мой милый…
– Я сказал ей, что… ее любит… Афоня!..
– Афоня? – отодвинулась от сына Олимпиада Сергеевна. – Откуда ты это знаешь? Он поручил тебе сказать это?
– Неужели, мама, ты думаешь, что я стану играть чужими чувствами? Если я это сказал ей, значит… я знал, что делал…
– Хорошо. И что она тебе сказала на это?
– Она? По обыкновению, отделалась шуточками… уверяю тебя, мамочка…
– Верю, верю, и мне теперь интересно знать, что ты скажешь Афоне?
– С какой же стати я буду ему говорить?
– Как с какой? Ведь он же поручал тебе передать его… как бы это сказать?., чувства, что ли, Елене Аристарховне.
Сергей замолчал. И что он мог сказать матери. Сказать всю правду ей он не мог, а лгать дальше ему стало противно.
Он встал и зевнул.
– Мамочка, мне хочется спать, да и тебе пора на покой.
– Сережа, на одну только минуту, – остановила его Олимпиада Сергеевна, – я не стану мучить тебя своим бабьим любопытством, скажи мне только одно: какое ты вывел заключение из шуточек, как ты говоришь, Елены Аристарховны?
– Да ровно никаких, мамочка. Мне положительно все равно, выйдет она за Афоню или не выйдет, – стараясь быть как можно равнодушнее, ответил Сергей, – для меня же лично, я опять тебе повторяю, она не представляет ни малейшего интереса.
– Да? А я надеялась все-таки, – прошептала про себя Олимпиада Сергеевна.
– Разумеется, никакого, раз я люблю другую, я это тебе говорил, и если ты забыла, повторяю снова, – с раздражением выкрикнул он. – Ваш, женский, идеал – далеко не то, что наш, мужской… у вас свой взгляд на женщин, у нас другой, у вас, матерей, только те женщины хороши, которые вам нравятся, а нам, сыновьям, наоборот, только те женщины в большинстве случаев нравятся, на которых вы и смотреть не хотите… Да и вообще, мама, я хочу тебя просить раз и навсегда об одном: выкинуть совсем из головы Тюфякову. Я буду с ней знаком, ради тебя я поеду к ней завтра, послезавтра, если хочешь, каждый день буду ездить, но, ради бога, ни слова мне об ее симпатиях и антипатиях: общего у нас ничего нет… у меня одна дорога в жизни, у ней – другая… у ней одни интересы, у меня – другие. Я понимаю тебя: ты мать, лучшая мать, какую я когда-либо встречал на свете; я знаю, что ты из любви ко мне готова на все, на что только способна мать, любящая своих детей до самозабвения, до самопожертвования, но нужно, нужно, мама, чтобы и мать была матерью в меру. Ты не сердишься на меня? Ведь нет?
– Сережа, милый мой… Я скажу тебе на это одно: делай что хочешь, только будь счастлив!
– Ну, вот и хорошо, вот и чудесно, – говорил Сергей, целуя руку матери, – а теперь иди и спи спокойно.
Сергей проводил Олимпиаду Сергеевну до спальни, простился с ней и пошел бродить по саду.
* * *
Прошло две недели. О дне свадьбы Ани с бароном Олимпиада Сергеевна узнала дня за два до самого акта бракосочетания. Звать на свадьбу приехала жена Андрея Афанасьевича с младшею дочерью.
– Вы уж извините, что не «сам» вас звать приехал, – извинялась она с добродушной улыбкой. – Захлопотался, то туда, то сюда… нельзя ведь; зять – барон! – подчеркнула она с каким-то особенным пафосом. – Барон, Линпияда Сергевна, – ведь это не то, что наш брат купец; ему всякие финти-фанты подавай, чтобы все на благородную ногу, ну, и сбил всех с ног! – заключила простая, добродушная женщина, утирая катившийся у ней от восторга и выпитого чая пот с лица.
Олимпиада Сергеевна переглянулась с сыном и улыбнулась.
– Аня, значит, очень счастлива? – спрашивала Олимпиада Сергеевна, наливая гостье чуть не двадцатую чашку чаю.
– Какого ж ей рожна, прости господи! Барон ведь! – вся сияя, воскликнула та. – Выше леса стоячего взлетела, баронессой сичас величать будут, чести-то одной сколько – страсть! Я намедни спрашиваю у своего Андрея Афанасьича: как, мол, теперича меня по зятю величать станут? А он вдруг: дурой, говорит… Хе-хе-хе… Шутник он у меня, большой шутник… а я все думаю: вот как поеду к Линпияде Сергевне звать на свадьбу и спрошу, как меня по зятю величать должны, они люди ученые, всякие титулы знают… от моего что же, окромя шутки, ждать, никогда словечка всурьез не скажет: либо дура, либо ханжа… От мужчин, Линпияда Сергевна, другого и ждать нечего, ни во что они нашу сестру считают. «Ты, – говорят, – детей рожай да хозяйство веди, а до другого до чего тебе никакого дела нету…» Известно, кажная баба бабьими помыслями и жить должна… спокон веку так уж это установлено… вон, нонешние бабы совсем другие пошли, а что толку-то… Варенье-то вишневое сами варили?
– Сама.
– Очень хорошо! У меня много кислее, а у вас в самую препорцию… Толку-то в нонешней бабе и нету. Образуют ее на всякие манеры, она, глядишь, из оглобель и полезла… и то ей не так, и это не по нутру. Муж ей слово, а она ему в ответ цельную книгу… Другой муж-то, который в правилах своих нетвердый, в чахотку через такую жену влетит… нонче она ему акафист, завтра молебен, а у него все сердце сохнет да сохнет… А варенье, Линпияда Сергевна, вы с косточками варите… с косточками вкус совсем инакой.
– У меня есть и с косточками…
– Много с ними вкуснее. А бруснику мочите?
– Нет, не
