пробовала.
– Я вам чудесный рецепт на мочку дам. А научила меня мочить странница одна, Секлетея Наумовна, и где, и где только, Линпияда Сергевна, она не была: и в Соловках-то, и в Киеве, и у черниговских чудотворцев, и на Кавказе, и в Русалиме старом, перевидала многое и намолилась досыту. Большого уважения достойная странница… Так как же меня звать-то по зятю будут, Линпияда Сергевна?
– Тещей барона, вероятно, – улыбнулась Олимпиада Сергеевна. – Как же иначе?
– А я думала, по-другому как. А хороший у меня зятек, Линпияда Сергевна, уважительный такой да почтительный. Сейчас видно, что всякую субординацию с образованием прошел.
– Дай бог.
– Да уже это действительно, дай бог каждому. Приезжает – к ручке припадает, уезжает – ручку лобызает. Я уж ему и то вчера: лобызай ты меня, ваше баронство, лучше в губы, потому на духи расход большой.
– На какие духи?
– А которые я на руки-то лью. Не могу же я барону и вдруг пустую руку целовать давать. Каждому мужчине приятно небось тую руку целовать, от которой благородный дух идет. Я вон руки-то завсегда простым мылом мою, потому не уважаю я этой брокаровской роскоши. Ну, Аня там, дело десятое, она невеста, ей нужно, чтоб руки на манер парной телятины глядели, а мне, старухе, к чему такие препараты? Просто пустое изобилие, баловство одно. Извините уж, что раньше вам весточку насчет свадьбы не дали, захлопотались, да и как, Линпияда Сергевна, не захлопотаться? Дело такое: с утра до ночи, высуня язык, летаешь от портнихи к модистке, от модистки к ювелиру.
– Это очень понятно, – заметил Сергей, с сожалением посматривая на тетку.
– Ног под собой не слышу, Сережечка! – вздохнула та. – А что поделаешь? Свое рождение, не чужое, не хочется тоже кое-как справить все. Зять – барон, надо это помнить! Так вы уже, Линпияда Сергевна, и ты, Сереженька, беспременно к венцу приезжайте. Аня так даже просила, чтобы ты шафером у ней был. Положим, у ней шафера есть: Афоня да Андрюша, ну а ты уж для парату третьим. Надо тоже барону показать, что и мы всякие ихние финти-фанты исполнить можем.
– А где же венчают Аню? – справилась Олимпиада Сергеевна.
– Батюшки, про билеты-то я и забыла! Заговорилась с вами и запамятовала… Вот вам и билеты пригласительные. Просты уж очень билеты-то, никакой нарядности в них нету; вы уж извините, «сам» уж так с бароном распорядились. Как их просила золота пустить, на своем поставили. С золотом много бы красивей вышло и богаче, а это что! Не то свадебный билет, не то – меню из купеческого клуба на уху из налимов.
– Дело не в билетах, тетя.
– Знаю, голубчик, а все-таки параднее бы с золотом-то, и диви бы дороже билеты были, а то цена одна и та же… Так вы уж прямо в церковь, Линпияда Сергевна, и ты, Сереженька…
– Постараемся быть, – проговорила Олимпиада Сергеевна, смотря вопросительно на сына.
– Разумеется, приедем, – подтвердил тот.
– Вот за это спасибо… У нас и родни-то не бог знает сколько, так что очень приятно будет вас видеть… Балу у нас не будет, потому после венца обед в «Эрмитаже», а потом молодые в баронское имение отправятся.
– Это очень разумно.
– Глупо, по-моему, Сереженька, – отмахнулась рукой Аршинова, – дочь отдаем родную за такое лицо, за барона, и никаких танцев нет… Ежели уж свадьба, так веселись все до утра… «Сам» против этого, ну, и барон тоже – ничего поделать нельзя… Прежде нас, бывало, как выдавали, вспомнить даже приятно, а нонче все по-книжному пошло, как в книжках пишут: ни страху перед замужнею жизнью у невесты, ни трепету нет, ни слез, идет замуж – все одно, что с Тверской на Арбат переезжает.
– И время, тетя, и люди меняются.
– Да к хорошему ли? Я вот по старине весь век прожила, много огорчения в жизни видела, много неприятностей перенесла, а на нонешнюю жизнь не променяю. Завету в нонешней жизни никакого нету, Сереженька. Все с маху да с бацу, ничтоже сумнеся, никого не убояся… Землянику-то варили?
– Немного варила.
– Я три пуда насахарила! Расход большой, пойдут подъедать, так только банки трещат… Ах, батюшки! Чего ж это вы меня, Линпияда Сергевна, не гоните? Ведь мне надо еще в Парки к Тюфяковой ехать.
– А разве ее еще не звали на свадьбу? – спросил Сергей.
– Ну, как не звали, и «сам» был, и сыновья, и Аня с женихом со скачек заезжала, а я уж для конплекту еду, может, породниться с ней придется, так надо будущей невестке честь отдать, пущай видит, что я, хоша и бароновская теща, а ею не гнушаюсь нисколько.
Жена Андрея Афанасьевича торопливо отерла не катившийся, а просто бежавший ручьями пот с лица и бросилась прощаться с Олимпиадой Сергеевной.
– Так вы уж не опоздайте, в три часа венчать-то, – говорила она, лобызая троекратно хозяйку, – а ты, Сереженька, мундир напяль, слышишь? И шпажонку свою прикипи для парату… барон ведь!..
Олимпиада Сергеевна проводила гостью до экипажа и вернулась на террасу.
– Добрая, хорошая женщина, но глупа! – сказала она Сергею. – Сережа, ты хочешь непременно ехать на свадьбу, после всего того?..
– Непременно, мама, – не дал тот окончить матери, – я люблю смотреть… трагикомедии!
Олимпиада Сергеевна вздрогнула. Она вспомнила свою свадьбу…
XXIX
Венчали Аню скромно, просто, совсем не по-купечески. Не было ни стоголосного хора, ни протодьяконов, от чудовищного рева которых обыкновенно у купцов бегают холодные мурашки по спине, ни жандармов – словом, ничего такого, что напоминало бы своею обстановкой богатую купеческую свадьбу.
Из уважения к просвещенным взглядам барона Андрей Афанасьевич скрепя сердце отменил всю «помпу», заявляя таким образом свою солидарность со взглядами жениха на брачную церемонию.
Аня приехала в церковь почти в одно время с женихом. Вся в белом, с роскошным букетом белых лилий в руках и массой бриллиантов, рассыпанных щедрой рукой по золотистой головке и обнаженной шее, она сияла, как майское утро, и смотрела на всех счастливой улыбкой наивного ребенка.
Когда к ней священник подвел жениха с несколько великопостной физиономией, долженствовавшей изобразить в этот момент «торжественность», Аня не утерпела и, идя за священником к аналою, шепнула барону: «Ведь ты счастлив? Не правда ли?»
Барон посмотрел на восторженно счастливое
