Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

так. Удары авиации не могли подавить немецкой пехоты, закопавшейся в землю. Немецкая артиллерия и минометы препятствовали движению танков, отрывали наступавшую пехоту от машин. Пехотные подразделения, прорвавшиеся вперед, ослабленные и подавленные огнем артиллерии и минометов, попадали под удар немецких автоматов и пулеметов. Артиллерия наша, превосходившая немецкую почти вдвое, распыляла свои силы, ведя огонь по широкому фронту переднего края немецкой обороны. Мерцалов видел, что огневые усилия русских самолетов, танков, артиллерии и пехоты, равномерно распределенные по всем элементам немецкой обороны, лишь четвертую либо пятую часть своей мощи отдавали борьбе с немецкими пушками и минометами, которые и следовало сломить. В борьбе с ними был ключ к успеху на первом этапе атаки.

И Мерцалов, не повышая голоса, передавал указания полковой и приданной полку дивизионной артиллерии, тяжелому танковому батальону, штурмовикам, бомбардировщикам и истребителям, по заявкам полка бомбившим и обстреливавшим немцев. Он приказал пехоте отойти и сосредоточиться в безопасных укрытиях для удара по тем местам, где были собраны главные силы немецкой артиллерии и минометов. Мерцалов знал, что немцы, надеясь на мощь пушек, в этих местах оставили лишь небольшие пехотные заслоны. Он знал, что силой огня, имевшегося в его распоряжении, можно без труда подавить немецкую артиллерию. Он избрал для атаки самый сильный участок немецкого фронта, так как понял и ощутил возможность внезапно превратить его из сильного в самый слабый, подготовленный для прорыва.

Начальник штаба внутренне ахнул, слушая распоряжения Мерцалова. Пехоте сосредоточиться против артиллерийских и минометных батарей! Отойти без боя с занятых большой кровью участков!

– Товарищ Мерцалов, неужели отходить пехоте? – спросил он.

– Тридцать пять лет я Мерцалов, – сказал командир полка.

– Товарищ Мерцалов, мы продвинулись на восемьсот метров вперед, неужели не закрепим?

– Приказ мной отдан, менять я его не намерен…

– Но вас обвинят, – тихо сказал начальник штаба, – вы знаете, как Самарин строг. А здесь, в самом начале атаки, да еще после недавнего нашего неудачного отхода, вы ведь ставите все на карту.

– Вот на эту карту, – сумрачно сказал Мерцалов, указывая на стол, – и бросьте, Семен Гермогенович, об этом говорить: я все знаю, не маленький, мне не до шуток.

У входа в блиндаж послышались громкие голоса. Мерцалов и начальник штаба быстро поднялись, к ним шел генерал Самарин.

Он посмотрел на расстроенное лицо начальника штаба и, поздоровавшись кивком головы, спросил:

– Ну как, прорвали?

– Нет, товарищ генерал-майор, – ответил Мерцалов, – еще не прорвал, но прорву.

– Где ваши батальоны? – отрывисто спросил Самарин. Подъезжая к штабу полка, он встретил отходящие танки и пехоту, спросил лейтенанта, по чьему приказу они отходят.

– По приказу командира полка, Героя Советского Союза майора Мерцалова, – четко отрапортовал лейтенант.

И ответ этот привел Самарина в бешенство.

– Где ваши батальоны, почему они отходят? – страшным своим спокойствием голосом спросил Самарин.

– Отходят планово, по моему приказу, товарищ генерал-майор, – ответил Мерцалов и вдруг увидел, что Самарин, вытянувшись, смотрит на идущего к нему из затемненного угла блиндажа военного.

Он всмотрелся и тоже вытянулся: перед ним стоял член военного совета фронта.

– Здорово, здорово, Самарин, здравствуйте, товарищи, – сказал Чередниченко, – пришел, не поздоровавшись, к вам в блиндаж, спасибо, часовой пропустил, да и сидел тут на нарах, смотрел, как вы воюете.

«Все равно я прав, – подумал упрямо Мерцалов, – докажу».

Чередниченко поглядел на хмурого Самарина, на взволнованного начальника штаба и сказал:

– Товарищ Мерцалов!

– Слушаю, товарищ дивизионный комиссар, – ответил Мерцалов.

Мгновение дивизионный комиссар смотрел ему прямо в глаза. И в этом спокойном и немного грустном взгляде Мерцалов с удивлением и радостью прочел, что дивизионный понял, какой важный и торжественный момент происходит в боевой жизни командира полка.

– Товарищ Мерцалов, – медленно повторил дивизионный комиссар. – Я радуюсь за вас. Вы руководите боем отлично, я уверен в вашем успехе сегодня. – Он мельком посмотрел на Самарина и сказал: – От лица службы – спасибо вам, майор Мерцалов.

– Служу Советскому Союзу, – ответил командир полка.

– Ну что ж, Самарин, поехали? – сказал Чередниченко, обнимая генерала за плечо. – Разговор у нас есть. Да и надо людям работать дать, а то понаехало начальство, они стоят навытяжку, а дела у них много, пусть поработают.

Выходя из блиндажа, он подошел к Мерцалову и спросил негромко:

– Ну, как ваш комиссар, майор? – и, улыбаясь, совсем тихо добавил: – Разок поругались с ним? Верно говорю? Было?

И Мерцалов почувствовал, что Чередниченко словно присутствовал при ночном чаепитии, словно напомнил о понятой им тайной связи между той ночью и сегодняшним днем.

XXI. В штабе Брухмюллера

Командир немецкой части, готовившейся к форсированию реки, полковник Брухмюллер, принимал у себя приехавшего накануне вечером представителя генерального штаба полковника Грюна. В утро внезапно начавшегося контрудара русских они завтракали и пили кофе в штабе, разместившемся в помещении школы. Брухмюллер и Грюн давно знали друг друга и накануне допоздна беседовали о фронтовых и внутренних делах. Грюн занимал положение куда лучше и выше, чем фронтовой полковник, но он уважал хозяина. Брухмюллер был известен в германской армии как один из способных командиров, большой мастер артиллерийских боев. О нем как-то сказал генерал-полковник Браухич: «Этот Брухмюллер недаром носит свою фамилию». Очевидно, Браухич намекал на знаменитого однофамильца полковника, прославившегося умением организовывать массированные удары тяжелой артиллерии, предшествовавшие наступлениям на западном фронте в войне 1914 года. И худой Грюн, пренебрегая сложной системой градаций, которая существовала в армии и разрешала вести доверительные беседы лишь с людьми своего круга, откровенно рассказывал толстому лысому полковнику о настроениях высшего штабного офицерства и внутренних немецких делах. Рассказы эти сильно разволновали и огорчили Брухмюллера.

– Да, – сказал он с простотой, немного шокировавшей Грюна, – пока мы здесь воюем, там уже идет грызня. В конце концов эти интриги – промышленники, национал-социалисты, вся эта фронда, контрфронда в генералитете запутают дело. Надо ясно сказать: Германия – это армия, действующая армия – это Германия. Мы, и никто другой, должны все решать и определять.

– Нет, – возразил Грюн, – я вам завтра расскажу об обстоятельствах не менее важных, чем успехи на фронте, которые с каждым днем становятся сложней и нетерпимей для высшего офицерства. Бывают дни, когда обстановка становится прямо-таки парадоксальной.

Но они не продолжили наутро беседы, так как русские начали внезапно наступать и, естественно, интерес обоих полковников приковался к событиям дня.

Связь работала превосходно, и Брухмюллер, сидя в штабе, имел полную картину происходившего сражения; радио, телефон каждые пять-шесть минут доносили о ходе боя.

– Русские обычно применяют фронтальное давление, равномерно распределяя его по всей линии. Они это называют «бить в лоб», – говорил Грюн, рассматривая карту, – и, очевидно, сами видят неэффективность таких действий.