как Сергея любите, да разве я вас отдал бы кому-нибудь и женился на ком мне папашенька прикажет? Издох бы, удавился раз десять, утопился и вас бы с собою вместе утопил, это уж будьте покойны, а живою вас другому не отдал бы! Честью вам своею клянусь!
Липа смотрела во все глаза на разгорячившегося Ивана и ушам своим не верила: тот ли это человек, каким его создали и чужие разговоры, и собственное наблюдение?
– А он… верно женится? – спросила Липа.
– Кому охота вас обманывать… Рано ли, поздно ли сами об этом узнаете. Нет, Олимпиада Сергеевна, это не любовь-с: люблю за углом, а как папаша погрозил, так я за сто верст отскочил… Это… это негодяйство, по-моему, подлость-с… Да я бы на его месте за тысячу верст вас умчал. Сами не поехали, силой вас увез бы и протестов никаких не взял бы во внимание; любишь – иди за мной на край света, худо, хорошо ли нам там будет – сама увидишь, а колебаться не дозволю: тебе мука, и мне мука; тебе счастье, и мне счастье. Все наше, что Бог пошлет, а чего нет, того не взыскивай!.. Правду я говорю, Олимпиада Сергеевна, или нет?
Липа не ответила. Она сознавала больше инстинктом женщины, чем холодным рассудком, что Иван прав, и впервые в ее душе раздался горький упрек человеку, которого она считала выше всех и которому отдала самые лучшие порывы своего девического чувства.
Иван увидел, что по бледным щекам ее покатились слезы, и растерялся.
«Ну вот! – думал он, обмахиваясь платком. – Ах, шут возьми! Еще папаша подумает, что я ее в слезу вогнал. Беда с этими бабами! Ревут там, где смеяться надо, и хохочут там, где плакать требуется. Чем я ее растревожил? Кажется, все слова по папашиному да по братцеву рецепту говорил!»
– Олимпиада Сергеевна! – с отчаянием проговорил он. – Вы плачете?
– Я? Нет… я ничего…
– Какое ничего?.. В три ручья слезы льются. Наши папашечки бог знает что подумать могут… Меня обвинить могут, что я вас расстроил.
– Это я так, ничего… Я теперь совсем спокойна, видите? – улыбнулась Липа, отирая глаза.
– Ну вот и чудесно! А я страсть как перепугался.
– Вам жалко меня? Да?
– Ах, и не говорите, Олимпиада Сергеевна! – махнул рукой Иван. – А откуда у меня к вам такая жалость взялась, сам не понимаю.
– Спасибо вам за участие, вы хороший человек, Иван Афанасьевич, дайте мне вашу руку!
Иван расплылся в блаженную улыбку и, окинув победоносным взглядом Липу, повел ее в беседку, откуда доносился говор голосов и звон стаканов.
– А вот и мы-с! – проговорил весело Иван, вводя Липу в беседку и усаживая ее на стул. – Сестрица, – обратился он к жене Андрея, разливавшей чай, – позвольте чашку чаю Олимпиаде Сергеевне, только как можно послаще.
Липа покорно уселась в китайское кресло и машинально взяла чашку с чаем.
Иван, улыбаясь, подвинул Липе варенье, пастилу, апельсины и, закинув ногу на ногу, потянулся за стаканом.
Андрей вопросительно посмотрел на него. Иван поймал этот взгляд и ухмыльнулся в ответ, лукаво прищурив левый глаз.
По губам Андрея поползла довольная улыбка и утонула в стакане, который он поднес к своим раскидистым усам.
Липа была как в чаду. Словно во сне пережила она те два-три часа, в течение которых Алеевы оставались у Аршиновых. Ей казалось, что все, что ни говорила она, что ни делала, совершалось не ею, а другою, совершенно постороннею девушкою. Она видела и слышала, как эта девушка говорила, смеялась, целовалась со всеми, но она не чувствовала, что все это делала не кто другая, как она сама.
Пришла она в себя только дома.
Только тут, в этой маленькой, уютной комнатке с кисейными занавесками, со строгими ликами святых, выглядывавших из золотых риз божницы, она вспомнила все: и счастливые, радостные лица стариков, и красное, вспотевшее от волнения лицо Ивана, и обручение, и поцелуи, и шампанское, шампанское без конца.
Обручена!..
– Все было подготовлено, все, все! – шептала она, смотря на блестевшее у ней на безымянном пальце золотое обручальное кольцо. – Я его невеста теперь… невеста! Господи, да что ж это такое?.. Сережа! Милый мой, дорогой, где ты? Спаси меня, спаси свою несчастную Липу!
Глухие, тяжелые рыдания раздались в уютной комнатке Липы, хороня ее радости, надежды и счастье…
А за окном, в саду, в вечернем воздухе, напоенном ароматом цветов, звенела страстная песня соловья, полная сердечной истомы и бесконечной любви…
XVIII
Сергей, получив от отца письмо, полное льстивых похвал и одобрений его действиям на фабрике, принял его, по простоте душевной, за чистую монету и с жаром принялся за «реформы».
Директор не противоречил, торопливо соглашался с идеями Сергея, но приводить «реформы» в действие уклонялся под благовидными предлогами.
Сергея это бесило, он слал отцу письмо за письмом, жалуясь на директорские «тормозы и оттяжки».
В ответ на эти послания он получил письмо от старшего брата Андрея, который, по поручению отца, просил его вводить новые порядки исподволь и не торопясь, пока он с отцом не подыщет нового директора с более гуманными взглядами на фабричное дело.
Сергей согласился с «резонами» брата и стал ждать, изнывая от тоски по Липе и удивляясь, почему на его письма она не ответила до сих пор ни одной строчкой. Он писал Александру, спрашивая о причине такого странного молчания, писал о том же и своему милому приятелю Во всех отношениях и, разумеется, ни от того ни от другого не получил никакого ответа.
В таком тревожном недоумении прошло несколько дней.
Каждое утро он справлялся у Андрея, нет ли ему писем с почты, и каждое утро получал от своего верного слуги один и тот же ответ:
– Ничего-с, Сергей Афанасьич, нету; дилехтуру есть, кассиру пришло, а вам никакой скоропаденции.
«Что это значит? – думал он, бродя по парку. – Не может быть, чтобы мои письма не доходили по адресу, к папаше же доходят, почему же другие нет? Не хотят отвечать, но почему? Какая причина такого упорного молчания? Я могу допустить еще, что Липа и Александр не хотят мне писать. По каким соображениям, это я узнаю после, но я не могу понять, почему не отвечает мне мой хороший старик Аркадий Зиновьич, который любит меня, как сына родного. Ужасно! Что-нибудь не так,
