и ударил себя по лбу. – Goddem! Какое сегодня число?
– Десятое июня.
– Десятое? Гм! Можете ехать в Москву.
– Что это значит?
– Это значит, что до расчета с фабричными далеко, и я с совершенно спокойною совестью могу остаться на фабрике и без вашей защиты! – иронически проговорил директор, вставая с дивана. – Надеюсь, вы будете с нами завтракать?
– Благодарю. Я уже позавтракал! – поднялся со стула и Сергей и, простившись холодно с англичанином, отправился к себе.
Час спустя он уже катил с Андреем на станцию железной дороги.
Липу одевали к венцу. В доме, как это всегда бывает при подобных событиях, царила сумятица. Все бегали, хлопотали, ахали и ждали с нетерпением конца всей этой суматохи и бестолковщины. На дворе стояла парадная, расписанная золотом карета, присланная женихом, и несколько колясок и карет для поезжан. Поезжане, дамы преимущественно разряженные в шелк и бархат, сидели в зале и пили чай. Тут же болтался, перебегая от дамы к даме, один из шаферов жениха, присланный за невестой. Шафер, завитой бараном блондин, был навеселе, смешил поезжаных дам анекдотами из «замоскворецкого быта» и справлялся поминутно у шмыгавшей женской прислуги, скоро будет готова невеста или нет.
– Еще не скоро-с, – докладывала та, – только что палик-махер за ее принялся.
– Канитель с этими невестами, любого жениха извести могут! – встряхивал он головой и отправлялся снова развлекать анекдотами искушенных жизнью дам, которые, хихикая и закрывая якобы от смущения лица платками, награждали анекдотиста ударом веера по завитой голове или просто пинками в грудь и плечо.
Липа в это время сидела в своей девичьей комнатке перед столиком, на котором стояло большое складное зеркало, и, вздрагивая всем телом, укутывала голые плечи накинутою шалью.
Парикмахер только что кончил прическу и вышел, приказав горничной позвать его, когда совсем оденут барышню, чтобы наколоть подвенечный вуаль с цветами.
Липа была бледна, как труп, и холодна, как лед. Трудно было узнать в ней Липу, которая месяц тому назад порхала беззаботною птичкой по бесконечной анфиладе комнат алеевского дома, и ее свежий, полный жизни и радости голосок, словно колокольчик, рассыпался серебряною трелью всюду, где бы ни являлась счастливая девушка.
Она была равнодушна ко всему, что происходило вокруг нее.
«Поскорей бы, только бы поскорей!» – мучительно думала она, отдавая себя во власть портних и парикмахеров.
Словно тяжелый кошмар, промчалась для нее последняя неделя.
Приезжал жених, привозил букеты и конфекты, целовал ее в губы и в правую руку, говорил что-то целый вечер, и она что-то говорила. А что и зачем – она совсем не помнит. Собирались какие-то девушки, пели песни, потом ужинали, старики кричали «горько», и она целовалась с женихом, чтоб было старикам «сладко».
«Как это все глупо, пошло и обидно! – пронеслось у ней. – А эта любовь?»
Липа всем своим существом сознавала, что она любит Сергея и, становясь женой другого, не может забыть того, кто первый вдохнул в нее это святое чувство.
Он женится на другой, это так; он, как и все легкомысленные мужчины, забыл ее и в эту минуту, может быть, той, другой, говорит слова любви и ласки… Пусть говорит, она все-таки не может ни разлюбить его, ни забыть. И хотела бы, но не может. Он, как живой, стоит перед ее глазами и вызывает ряд сладостных и чудных воспоминаний.
«Сережа! Сережа!» – шепчет она бледными губами и хватается за жемчужное ожерелье, подарок ее жениха. Оно душит и жжет ее похолодевшую шею.
Все кончено!
Через час она – жена человека, которого никогда не любила и никогда не полюбит. Ее сердце навеки отдано другому.
«Как я буду жить? Как я буду жить?» – задавала она себе вопрос каждый день, ломая в отчаянии руки.
«Стерпится – слюбится! – приходила ей тотчас же на ум поговорка отцов. – Стерпится! А если не стерпится? Если я каждый час, каждую минуту буду проклинать и себя, и отца?.. О, это такой ад, такой ужасный ад, какого не придумает никакая инквизиция!.. А Сережа? Боже мой! Неужели он обманул меня? Он? Сережа? Господи! Да неужели же нет ни одного честного человека на свете?»
И билась Липа о стол головой, и рыдала о потерянном счастье.
А теперь она смирилась. Она замерла и ждала конца с ужасающим равнодушием фаталиста.
Пришел Александр и, с грустью посмотрев на сестру, стал ее обувать.
– Для счастья, Липа, – проговорил он, стараясь улыбнуться и опуская в башмак золотой.
– Мне нужен покой, Саша, а не счастье, – ответила она, с чувством целуя брата в голову, – мое счастье улетело далеко!..
Александр стал утешать сестру.
Липа равнодушно слушала эти утешения и машинально оправляла складки подвенечного платья, которое на нее надевала шустрая портниха от «мадам» с Кузнецкого моста.
– Скоро у вас тут, что ль? – появился старик Алеев с покрасневшим от волнения и рома лицом.
– Сию минуту, мосье! – ответила портниха и, обежав кругом Липы, отступила на шаг и воскликнула – Tres bien, mademoiselle!
Липу вывели в залу, где на ломберном столе, покрытом белоснежною скатертью, стояла икона, благословение Липы, и лежал хлеб с солью.
Поезжане шумно встали с мест и двинулись к невесте, которую за руку вел Александр к родителям, взявшим в руки икону и хлеб с солью.
Начался «отпуск» невесты к венцу.
Родители Липы были растроганы. Мать плакала, у отца покраснели глаза.
Александр, стиснув зубы, смотрел на мертвенно-бледное лицо сестры и помогал ей подниматься при поклонах.
Наступило торжественное молчание. Слышен был только шелест шелковых платьев да сдерживаемые рыдания старухи Алеевой.
Липа все с тем же бесстрастным и спокойным лицом кланялась в ноги родителям, прикладывалась к иконе и едва прикасалась к губам стариков.
– Деточка моя! Липа! Радость моя ненаглядная! – причитывала мать, держа в объятиях дочь.
Липа вздохнула тяжело и нагнулась к уху матери:
– Прощай, мама. Прощай, моя дорогая!
– Христос с тобой! – крестила ее мать. – Дай Бог тебе счастья, не кляни меня, Липа!
– Мама! И тебе не грех? – прошептала Липа, обнимая с ледяным спокойствием мать. – Прощай, мама!
Липа перешла в объятия к отцу. Старик хлюпал и бормотал что-то.
Липа молча обняла отца и, посмотрев на него, усмехнулась злою усмешкой.
– Ну, что ж вы меня не везете?! – крикнула она. – Везите и как можно скорей везите. Жених, я думаю, заждался
