взгляд не связанным с критикой. Среди многого другого ярко засияло мое якобы сближение с троцкизмом. Заявили, будто бы я предлагал руководству план совместных действий с троцкистами. Обычная тактика: морально уничтожить критика, опорочить его так, чтобы все исходящее от него, и лишь потому, что исходит от него, выглядело полной чушью. В этом равных нам нет.
– То есть и ты пал жертвой событий в Хаухе, – говорю я.
– Некоторым образом. – Он снова смотрит на меня, и стариковское пергаментное лицо смягчается полуулыбкой. – Есть и другие доказательства нашего сговора с троцкистами, но они о том не знают. Ибо Майта, отправляясь в сьерру, оставил мне в наследство свои книги.
– Мне некому их оставить, – сказал я в шутку. – Потому что товарищей я лишился. Лучше уж тебе, чем агентам. Прими это в рассуждение, и пусть совесть твоя будет спокойна. Читай – и просвещайся.
– Там оказалась уйма троцкистского дерьма, и я читал это потихоньку, как, бывало, читали мы Варгаса Вилу[28] в колледже, – смеется Блэкер. – Втайне от всех. Страницу, где Майта оставил свои инициалы, я вырвал, заметая следы преступления.
Он снова смеется. Люди вытягивают шеи, плотно обступив прохожего, который держит над головой транзисторный приемник, передающий выпуск новостей. Мы застали самый конец сообщения: Совет национального восстановления извещает ООН, что сегодня на рассвете кубино-боливийско-советские вооруженные силы, в трех местах нарушив границу в департаменте Пуно, вторглись в священные пределы Перу. В восемь вечера Совет по радио и телевидению обратится к гражданам и сообщит об этом вопиющем оскорблении, в ответ на которое перуанцы в едином порыве сплотятся для защиты… Ага, ну, значит, все же вошли. Ага, ну, значит, со своих баз в Эквадоре двинется – если еще не двинулась – и морская пехота США. Мы продолжили путь в толпе людей, ошеломленных и напуганных этим известием.
– Куда ни кинь – всюду клин, – вдруг говорит Блэкер, скорее раздраженно, нежели встревоженно. – Если морская пехота, то я в их списках должен значиться как старый агент международного коммунизма. Если мятежники – как ревизионист, социал-империалист и бывший изменник великому делу. И совету этого дядьки из «Гаити» я не последую. Водой запасаться не стану. По мне – так пожары могут быть решением вопроса.
На остановке, перед рестораном «Тьендесита Бланка», очередь собралась такая, что Блэкеру придется долго ждать, прежде чем сесть в маршрутку. «За годы, проведенные в этом лимбе изгнанных, – говорит он, – я стал лучше понимать Майту тех времен». Удаляясь от него, я будто слышу, как он размышляет вслух. То, что события в Хаухе, пусть и годы спустя, пусть и косвенно, поспособствовали тому, чтобы вывести Блэкера из того ничтожества, в котором он увязал все глубже, – это лишний раз доказывает, насколько загадочны и непредсказуемы последствия событий, как замысловато переплетены причины и следствия, отражения и случайности в ткани человеческой истории. Судя по всему, он не держит зла на Майту из-за его неуместных визитов. Даже кажется, что за прошедшие годы он стал ценить его.
– Воздержавшихся нет, можешь пересчитать руки, – сказал Хасинто Севальос. – Единогласно, Майта. Больше ты в рядах РРП (Т) не состоишь. Ты сам себя поставил вне нашей партии.
Все замерли в траурном молчании. Что ему делать теперь? Сказать что-нибудь? Уйти? Оставить двери открытыми или послать по матери?
– Десять минут назад мы оба знали, что ты и я – смертельные враги, – закричал Блэкер, который в ярости ходил взад-вперед перед креслом Майты. – А теперь ведешь себя так, будто мы – старые товарищи. Это нелепо!
– Товарищи, не расходитесь, – мягко сказал товарищ Медардо. – Вот тут поступило ходатайство о пересмотре.
– Мы с тобой сидим в разных окопах, но оба – революционеры, – сказал Майта. – И есть между нами еще нечто общее: и для тебя, и для меня личные вопросы подчинены вопросам политическим. Так что брось свои проклятья и давай поговорим.
Пересмотр? Все уставились на товарища Медардо. Клубы табачного дыма висели в гараже так густо, что из своего угла, рядом с кучей номеров «Вос обрера», Майта различал лица как в тумане.
– Он пребывал во мраке и в отчаянии и чувствовал, что земля разверзается под ногами?
– Он был спокоен, уверен в себе и даже оптимистично настроен – или умело притворялся, – качает головой Блэкер. – И хотел показать мне, что исключение ему нипочем. И, вероятно, так оно и было. Тебе случалось встречать людей, к старости открывших для себя секс или религию? Они становятся пламенными, неуемными, ненасытными. Вот и с ним произошло нечто подобное. Он открыл для себя действие и сделался похож на ребенка. И выглядел нелепо, как те старцы, которые пытаются овладеть современными танцами. Вместе с тем ему нельзя было не позавидовать.
– Мы были врагами по идеологическим мотивам и по ним же можем сейчас стать друзьями, – улыбнулся ему Майта. – Дружба и вражда между нами – это вопрос чисто тактический.
– Собираешься покаяться и попросить, чтобы восстановили в партии? – не выдержав, рассмеялся Блэкер.
Опытный и утомленный своим опытом революционер, пребывающий в упадке, в один прекрасный день открывает смысл понятия «действие» и бросается в него очертя голову, без раздумий, в нетерпеливой надежде, что несколько недель или месяцев боев и маршей компенсируют ему годы бессилия, – вот каков был Майта в те дни, и из всех возможных его ипостасей я лучше всего понимаю эту. Умел ли он искусно манипулировать для собственной выгоды такими понятиями, как дружба и любовь? Нет – это были всего лишь слова, нужные, чтобы снискать симпатию Блэкера. Умей он так же владеть своими чувствами и инстинктами, то не вел бы двойную жизнь, бесстыдно позволяя активисту-подпольщику, одержимому всепоглощающей идеей преобразовать мир, уживаться с гнусным извращенцем, который по ночам ловит себе подобных. Несомненно, он был способен задействовать иные, куда бо́льшие душевные ресурсы, что доказывается его последней попыткой достичь невозможного – призвать своих главных врагов к участию в мятеже с сомнительными шансами на успех. Ни во второй, ни в третий микроавтобус Блэкеру втиснуться не удалось. И мы решили спуститься по Ларко – быть может, в Бенавидесе сесть будет легче.
– Если это станет известно, то пойдет на пользу только силам реакции. А вот партии навредит, – деликатно объяснил товарищ Медардо. – Наши враги будут потирать руки. Они в своем репертуаре, скажут они о нас, опять заводят междоусобицы, которые раздирают партию в клочья. Не перебивай меня, Хоакин, я не собираюсь призывать к христианскому всепрощению или к чему-то подобному. Сейчас объясню, что я понимаю под пересмотром.
Атмосфера в гараже на проспекте Сорритос сгустилась: дым висел так плотно, что у Майты защипало глаза. Он заметил,
