Ночевать-то вам нынче все-таки где-нибудь в гостинице придется.
– Неужели вы не надеетесь нанять сегодня квартиру?
– Ах, юность, юность! А на чем же вы ляжете, во всех отношениях? Ведь у вас ни стульчика, ни постельки. Или, может, отсюда возьмете?
– Кроме этих двух чемоданов, я ничего не возьму.
– Ну вот, видите-с. Пока я найду квартирку да успею вам хозяйство устроить, глядишь, и ночь темная настанет. Нет, уж вы, Сереженька, поезжайте в гостиницу, только скажите, в какую, я туда к вам и с результатами разными заявлюсь, во всех отношениях.
Сергей согласился с доводами Подворотнева, дал ему денег на квартиру с обзаведением и отправился к Липе.
Липа связывала последний узел, когда явился Сергей. Он бросил быстрый взгляд на обстановку и усмехнулся.
На стене возле постели висел шелковый халат Ивана и расшитая золотом ермолка.
– И надеть даже не пришлось! – с иронией проговорил Сергей, подходя к Липе. – Ты готова?
– Совсем! – поднялась она от узла.
– Слушай, моя радость: ты отправишься к отцу…
– А ты?
– А я в гостиницу. Квартиру нам наймет Аркадий Зиновьич сегодня же, а завтра я перееду туда, обставлю ее приличным образом и явлюсь за тобой…
– Хорошо. До свидания, мой милый!
– До свидания… Я пошлю тебе и себе за извозчиками… так?
– Так! – кивнула головой Липа.
Они пожали друг другу руки и улыбнулись.
Выходя из спальни Липы, Сергей столкнулся с Иваном.
Иван был расстроен и растрепан. Вид отца, лежавшего в кабинете без языка, произвел на него сильное впечатление. Он уже раскаивался в том, что заварил такую несуразную кашу, и осыпал себя самыми отборными ругательствами.
К отцу, собственно говоря, жалости он не чувствовал ровно никакой; отец всю жизнь был для него «пугалом» и «страшилищем», могущим во всякое время дня и ночи исковеркать его в три погибели; пугал не любят, пугал только боятся. Иван не боялся в данную минуту отца, лежавшего почти без всякого движения на диване… он боялся лишь смерти. Иван знал, что духовная написана была отцом в пользу старшего в роде, то есть Андрея, с предоставлением ему права «наградить по своему усмотрению братьев, ежели они того вознаграждения заслуживают».
Иван не удивлялся такому завещанию: все так писали свои завещания, почему же отец должен был быть исключением из общего правила? Много зла делали такими завещаниями завещатели, поселяли раздор, распри, обижали совершенно незаслуженно младших членов семьи, и такова была власть установившихся традиций, все-таки завещания продолжали писаться в пользу старших членов, в ущерб и на горе младшим…
Иван знал, что, умри только отец, Андрей даст ему вознаграждения «два франка и несколько сантимов» и вышвырнет его за ворота так же, как отец вышвырнул Сергея.
А что такое он без денег? Любим Торцов и больше ничего!..
Ни в приказчики его никто не возьмет, ни в дворники он не годится… а про Пашку и говорить нечего: есть деньги – получай всякие ласки, нет денег – в один момент подаст салазки…
– Ах, я дурак! Ах, я подлец своему благополучию! – бил он себя по башке в отчаянии. – И что меня догадало на Липку жалобу нести?.. Да шут с ней… словно без нее и баб на свете нет!..
Увидав Сергея, он остановился и жалобно посмотрел на брата.
Сергей отвернулся.
– Сережа! – проговорил Иван, когда Сергей прошел мимо него. – Сережа!
Сергей остановился.
– Ты не сердись на меня, пожалуйста, – говорил Иван, растерянно хлопая глазами. – Я, ей-богу, тут ни при чем… отец все… он и женил, он и Алеевых сбил…
Сергей подошел к Ивану и с жаром пожал ему руку.
– У тебя есть совесть, Иван… я этого не ожидал! Прости меня!
– Ты меня прости… из-за меня вышло… И тебя выгнал папаша, и Липку… Олимпиаду Сергеевну то есть, – поправился он, заметив недовольную мину Сергея, – бить меня, подлеца, мало! Уложил-таки отца! Лежит он теперь, ровно чурка бесчувственная, и никаких слов не добьешься… Я к нему приставать начал: «Папаша, что же со мной теперь будет?.. Вы хоть бы при жизни мне ассигновали, чтоб с голоду не пропасть!» А Андрюшка, чтобы ему провалиться в преисподнюю, схватил меня за шиворот и в шею из кабинета. «Ты, – говорит, – не смей беспокоить папашу на одре!..» Искариот Андрюшка, Сережа, и я тебе верно говорю, что все это его ума дело.
Сергей понял наконец причину смирения Ивана и грустно покачал головой.
– Несчастный, – проговорил он, – мне жаль тебя… от души жаль, но пособить тебе ничем не могу…
– Какое уж от тебя пособие, ежели самого в шею турнули!.. Ты куда же теперь, Сережа?
– Куда? Трудиться… работать… советую и тебе последовать моему примеру.
Сергей кивнул брату и ушел.
– Работать! А что я работать стану? Сказал тоже! – проговорил Иван, смотря вслед брату. – Мостовую, что ль, мостить пойду? Ученый, а дурак! Ах ты, жизнь моя проклятая! Сразу всего лишился: и жены, и Пашки… Доктор! – бросился он к шедшему через залу торопливыми шагами длинному волосатому человеку в очках. – Что папаша? Ради бога, развяжите вы мое сумление.
– Не беспокойтесь, будет жив! – улыбнулся доктор, пожимая руку Ивану.
– Жив? – радостно вскрикнул Иван, всплескивая руками. – Фу! Ровно сто пудов скатилось… А долго он пролежит на одре-то?
– Трудно сказать… все зависит от натуры… полагаю, что не меньше двух недель, – ответил тот, удаляясь.
– Две недели? Вот великолепие-то! Две недели! Ух ты, маменька родная! Да я в две недели вот каких кренделей наверчу – небу жарко станет! Нонче же феферу пущу! Пашка, приготовляй векселечки! Ванька Аршинов жить желает!..
Иван гордо поднял голову и, засунув руки в карманы, победоносно выставил вперед правую ногу.
Спустя полчаса с аршиновского двора съезжали два извозчичьих экипажа. В одном сидел Сергей, а в другом – Липа. Оба были серьезны; только выехав из ворот, они оба враз вздохнули свободно и, обернувшись, закивали друг другу…
– До свидания, Сережа!
– До свидания, Липа!
Экипаж Липы повернул налево, а Сергея – направо.
Дворник затворил ворота и сердито посмотрел на окно аршиновского дома.
В бельэтаже у углового раскрытого окна стояла Арина Петровна. По ее осунувшемуся, страдальческому лицу крупными каплями катились слезы, а побелевшие губы шептали беззвучно молитву. Она высунулась из окна и, с
