тоской смотря вслед уезжавшему навсегда из родительского гнезда сыну, крестила его дрожащею рукой.
Андрей, успокоенный доктором относительно положения отца, уехал в город.
Потолковав с приказчиком о делах, он отправился в лавку Алеева. Старика не было, за конторкой сидел Александр и записывал что-то в книгу.
– Андрей Афанасьич! – вскочил он, подбегая к Андрею. – Ваше здоровье?
– Спасибо. Сергей Спиридоныч здесь?
– Недавно только в Митягов ушел… вам нужен он?
– Да, есть отчасти, – уклончиво ответил тот. – Один он там или с покупателями?
– Пошел один… Если хотите, я пошлю за ним артельщика…
– Не беспокойтесь, я сам дойду… До свидания-с!
Андрей пожал руку Александра и отправился в трактир Митягова.
Сергей Спиридонович оканчивал уже заветные три пары, когда увидел Андрея, плавно выступавшего по зале трактира, раскланиваясь направо и налево со знакомыми.
– Андрей Афанасьич, – крикнул ему Алеев, – прошу ко мне в компанию!
– Я и то к вам шел, – ответил тот, подсаживаясь к столу.
– Чайку прикажешь?
– Чашечку можно…
Наступило молчание.
– Ну, что у вас, Андрей Афанасьич, нового слышно? – спросил Алеев, подвигая налитую чашку Андрею.
Андрей медленно налил в блюдечко чай, откусил от куска сахару и, поставив блюдце на пятерню, растопыренную воронкой, сделал медленный глоток.
– Отец сурьезно захворал, – ответил он, ставя пустое блюдце на стол.
– Да что вы? – встревожился Алеев. – С нами крестная сила! Да я вчера его видел здрава и невредима… Когда же это он? И отчего?
– Нонче утром… Ударец заполучил…
– Господи помилуй! Вот тебе и сват! Доктор-то был?
– Как же-с, без медицины невозможно…
– Ну, и что ж они говорят?
– Утешительное говорят. Легкий, говорят, ударец был, так что надеются на хороший исход…
– Да с чего это, Андрей Афанасьич, свата так хватило? Жизни он, кажется, правильной, вольнодумств никаких не дозволяет…
– С огорчения-с, Сергей Спиридоныч, с огорчения-с! – вздохнул Андрей и налил снова чаем блюдечко.
– И это бывает, слыхал я… Кто ж разогорчил так свата?
– Кто-с? – вскинул Андрей насмешливые глаза на Алеева. – Ваша дочка единоутробная, Олимпиада Сергеевна-с…
Алеев побледнел.
– Моя дочь? Это что еще за новости такие?
– Новости нехорошие. Хоть мне и жалко огорчать вас, а должен правду говорить, потому срамниц покрывать и мирволить им ни я, ни мой батюшка не намерены-с…
– Липа срамница? – с удивлением переспросил Алеев. – Да вы, Андрей Афанасьич, шутите это али всурьез говорите?
– Такими вещами, Сергей Спиридонович, не шутят-с, да я, признаться вам сказать, отродясь в шутах не был…
– Так говорите же, чем моя дочь осрамила свата? И как это она могла до той степени осрамить, что его удар хватил, просто непонятно даже…
– Да вы не горячитесь, Сергей Спиридоныч, остыньте-с… потому ежели вы станете горячиться, я плюну и уйду-с, пущай с вами опосля папаша разговаривает.
– Извольте-с, буду хладнокровно вас выслушивать…
– Ну, вот это дело. И опять же, если уж на то пошло, мы должны горячиться, а не вы-с… Вам что-с? Воспитали в нигилизме дочь да и спихнули ее с шеи долой…
– Андрей Афанасьич! Всякому слову есть и мера, и место-с. Ежели вы меня оскорбить желаете, дело другое, но только правды в ваших словах ни на соринку нету.
– Я от своих слов не откажусь-с, потому как прикажете назвать поведение вашей дочери, которая сейчас на другой же день после брака на шею к другому бросается?
Алеев задрожал и вскочил с дивана.
– А вы сядьте лучше, Сергей Спиридоныч, – спокойно проговорил Андрей, ставя на блюдце чашку вверх донышком.
– Это ложь-с… вот что-с… Подлое вранье, сплетня-с! – воскликнул Алеев, опускаясь на диван. – Что моя дочь баловалась в книжки с вашим братом Сергеем, так вы и бог знает что готовы на нее взвести.
– Никто на вашу дочь не взводил ничего, и надобности даже не было взводить, а просто вывел ее на чистую воду муж.
– Иван Афанасьич? С пьяных глаз все возможно, не спорю-с.
– Да ведь вы же сами за эти пьяные глаза свою дочь выдавали.
– Это уж мой грех, и урекать вам меня в эвтом не приходится.
– Я и не урекаю-с. На ваше слово только ответ даю. С пьяных ли там глаз или не с пьяных, но только Иван нонешнею ночью поймал Олимпиаду Сергеевну в саду с Сережкой.
– Поймал! Какие все слова странные! Словно она хоронилась от мужа! И что же они делали в саду? Книжку читали? Романц пели?
– Целовались-с…
– Только-то! Да отчего же Сергея и не поцеловать? Чай, не чужой теперь он ей, мужнин брат.
– Странные у вас понятия, Сергей Спиридоныч… весьма даже удивительные. Сами в благочестии живете, а дочери всякий разврат дозволяете, а по нашему-с, ежели мужняя жена ночью чужого мужчину целует да на своего мужа законного плюет, значит, она распутница, а не жена-с…
– Молода еще она и глупа, но развратницей не была и не будет…
– Всамделе? А ежели она сама папаше во всем призналась?
– Липа? В чем призналась?
– А в том, что она насильно за Ивана вами, Сергей Спиридоныч, выдана, и что она жена теперича не Иванова, а Сережкина…
– Андрей Афанасьич! Не шутите чужой честью! Слышите? – задыхаясь, проговорил Алеев. – Замарать чужую честь легко…
– Эх, Сергей Спиридоныч, Сергей Спиридоныч! До белых волос вы дожили, а людей провидеть не умеете. Дочь свою единоутробную и ту раскусить не смогли. Охота мне вашу честь марать! Чистое-то как хочешь марай, все чистым будет, а замаранное как ни чисть, все – дрянь…
– Я задушу ее, ежели это правда…
– В Сибирь пойдете. За угощение покорнейше благодарю! – отодвинул Андрей от себя чашку.
– Я сейчас же поеду к свату…
– Напрасно-с. Я никого не велел к нему допущать… Так доктор приказывал, чтобы ни до какого волнения его не доводить-с…
– Но я должен же, Андрей Афанасьич, увидать дочь… узнать…
– Да она, по всем вероятиям, теперича у вас…
– У меня?
– Да-с. Папаша ее выгнал как распутницу, навсегда-с!
Алеева передернуло.
– Выгнал! Вот как!
– Так точно-с. А отдельный пачпорт я ей нынче в управе возьму и к вам перешлю…
– Выгнал! Выгнал! – опустил голову на
