сих пор. Кубические километры пепла, извергнутые в атмосферу, произвели повсюду, особенно в Северном полушарии, разнообразные катаклизмы (так, например, на Сахару обрушились небывалые снегопады), в России же, которую грады и ураганы обошли стороной, породили такие вот пугающие закаты. Объяснение было вполне исчерпывающим, однако именно в России оно, как водится, удовлетворило далеко не всех. Многочисленные кликуши по всей стране, падкие до знамений, тотчас увидели в этих закатах, ни много ни мало, предвестие скорого конца света. Якобы «сатанинские зарева», как их немедленно окрестили, были предсказаны – в качестве такого предвестия – во многих священных текстах, от Библии до египетской Книги мертвых. Объявившиеся повсюду гадатели и пророки наперебой высчитывали точную дату и даже время приближающегося конца. В народе такое объяснение снискало себе наибольшую популярность, быть может, в силу извечной русской склонности верить сразу в самое худшее, какой бы фантастикой ни отдавало известие. К тому же в свете некоторых обстоятельств в кончину мира верилось все-таки больше, чем в какой-то вулкан, тем более заграничный.
Когда солнечный диск, дрожа и густея, наполовину скрывался из виду, у всего, даже у травы, появлялся малиновый оттенок. Здесь, на просторе, где всякий шорох и звездное мерцание воздействовали на человека с их настоящей, совсем не городскою силой, эти багровые краски неба, как бы ожог его по всей линии горизонта, смутно волновали душу, будили в ней чувство знобкое и гнетущее и почему-то напоминали о доме, хотя тот, с каждым днем все более отдалявшийся, находился совсем в другой стороне.
В этот час наступала особая минута дня, когда все шестеро, очевидно, под влиянием усталости и заката, впадали в состояние молчаливой задумчивости и как бы взаимного отчуждения друг от друга. Все что-нибудь носили, приготовляя всё необходимое для ужина и костра, все суетились или создавали, по крайней мере, видимость суеты, как Табунщиков, но каждый при этом как будто ненадолго оставался наедине с собой, с той туманной областью внутри себя, куда другие обычно не допускались. «Тихий ангел пролетел» – как-то раз, улыбаясь, сказал про эту минуту Володя. Но никто, даже Герман, не поддержал его, и с той поры пролет ангела стал действительно тихим.
Особенно остро эту минуту внезапной печали переживал молчун Жеребилов. Дома, в Пролетарском, его ждали жена и две маленьких дочери (так случилось, что отцом Жеребилов стал довольно поздно, чуть ли не в пятьдесят, хотя женился давно, на четвертом десятке, да и жена его ко времени первых родов была уже немолода). Всех троих он любил до самозабвения, до какого-то почти спазма нежности, и потому разлука с домом давалась ему тяжелее, чем другим. Каждый вечер он отходил подальше в поле, собирая сухие кукурузные стебли для розжига костра, останавливался и смотрел на зарево, пылавшее за рекой. Губы его шевелились, шепча неслышные издали слова – не то заклинание, не то молитву. Всякий, кто оказался бы рядом, удивился бы этим словам, но еще больше тому, с какой детской жалобой в голосе они произносились.
– Я хочу домой, – шептал Жеребилов, кроша в пальцах кукурузный стебель, шершавый, ломкий, продолговатый, до прозрачности высушенный горячими степными ветрами.
И потом – еще чуть тише, ревниво прислушиваясь к возне товарищей на поляне:
– Я хочу домой…
Ветер шевелил его спутанную бороду, в темно-карих глазах отражалось тягучее расплавленное солнце.
Получив некоторое облегчение, он набирал охапку стеблей и возвращался назад, к «Археобусу» и палаткам.
Глава 2
Пусть грянет гром!
1
Меж тем велась шурфовка в непростую пору, когда страна, по своему тысячелетнему обыкновению, переживала очередные нелучшие времена. Багровые исландские закаты не случайно получили повсюду столь зловещее истолкование, нашедшее себе сторонников даже и в числе тех, кто никогда прежде не отличался склонностью к мифологическому мышлению. В сущности, закаты здесь были вовсе ни при чем. Они лишь усилили те настроения (и сами как будто почерпнули в них свою кровавую, огненную силу), которые и без того, принимая подчас весьма экзальтированные формы, повсеместно господствовали в стране.
Оттуда, с севера, от столиц, по-прежнему тянуло тревожным холодком. Всякий раз, когда в степи задувал ветер посильнее, особенно если ему удавалось что-нибудь смять, вырвать с корнем или разрушить, отчего-то казалось (каким бы ни было его истинное направление), что дует он именно с той стороны, из самого сердца Восточно-Европейской равнины, с берегов реки, носящей, как говорят, имя финского народца мокши.
Ощущали этот холодок и участники экспедиции, как и всякий житель страны в это ненастное время, и потому здесь нелишним будет немного уклониться в сторону и рассказать кое-что о внешних, отдаленных событиях, тем более что последним, пусть и неявно, предстоит отчасти повлиять на ход нашей истории.
2
С конца позапрошлого года в стране было неспокойно: после недолгого относительно безоблачного периода, который воспринимался теперь как нечто почти баснословное, ее вновь заволакивало, как встарь, непроглядным туманом Смуты. Здесь не место углубляться в историю, в попытке (всегда более или менее обреченной) доискаться до истоков произошедшего; кто желает, может справиться о том в учебнике. Скажем лишь, перелистнув для краткости некоторые страницы, что за минувшие годы власть в Москве чрезвычайно ослабела, до того, что моментами почти не влияла на происходящее в стране. Ослабление это носило глубоко органический характер. Затянувшийся финансовый кризис и вызванная им, притом неоднократно, смена правящей верхушки, каждый раз все более бездарной и слабовольной, привели наконец к тому, что подорвали в умах саму идею власти – идею прочности ее, единства (а стало быть, и законности), – так что весьма скоро, неуклонно теряя авторитет, она превратилась едва ли не в чисто номинальную силу. Временами ее влияние простиралось не дальше пределов бывшей Московской губернии, притом что формально границы государства и мощь его, опиравшаяся на танки, оставались прежними. Во многих частях страны ее воспринимали не иначе как самозваную, особенно в беднейших ее уголках, куда лишь недавно вполне докатился рокот экономического краха. Все это, разумеется, не могло не ослабить и тех тончайших невидимых связей, которые столетиями, быть может, помимо всякой власти, скрепляли страну, удерживая ее от распада. Почти повсюду в провинции в воздухе витал самостийный душок. Кое-где – с отчетливым привкусом пороха.
Главным событием той поры стало появление на карте страны первого сепаратного образования и одновременно нового центра тяжести, самопровозглашенной Псковской республики. В августе прошлого года тамошнее правительство, давно уже нелояльное Москве и вспоминавшее при всяком случае о своей утраченной «древней воле», пользуясь слабостью центра, неожиданно объявило о воссоздании псковского государства. Уже к концу месяца,
