пока Москва растерянно молчала, мятежная провинция зажила вполне самостоятельной жизнью: обзавелась собственной конституцией и парламентом, создала подобие ополчения, а кроме того, вступила, не без помощи внешних посредников, в переговоры о признании с соседней балтийской республикой. Отчеканила даже собственную монету – звонкие, глянцевитые гривенники и рубли с вечевым колоколом на аверсе, стилизованные под старинные псковки. На короткое время город стал в глазах остальной страны своего рода альтернативной столицей, а могучие стены Крома, с непременной нависающей тучей, часто мелькавшие в новостях – как бы другой версией Кремля. Вечерами по городу ходили дружинники, с грязноватыми повязками на руках и чрезвычайным самомнением на лицах, и охотно позировали многочисленным репортерам. В Кремле за мятежниками следили внимательно и ревниво, но сделать ничего не решались, полагая, что все рассосется само и нужно лишь подождать, пока псковичи, наигравшись в республику, попросту устанут от собственной авантюры.
Это бездействие в конце концов дорого аукнулось Москве. В начале прошлого ноября, в дни резкого обострения кризиса, псковский пожар предсказуемо перекинулся на другие окраины. Потеряв всякое доверие к власти, неспособной обуздать разруху, обширные регионы на юге и западе страны один за другим объявляли о своем выходе из ее состава. В областных центрах создавались сепаратные правительства и комитеты национального спасения; на флагштоках вывешивались пестрые, потешные, иногда в тот же день сочиненные самостийные флаги. Большей частью это были скороспелые, если не сказать бутафорские образования, ничем не обеспеченные в военном смысле, однако в ту пору простой декларации о независимости было достаточно для того, чтобы до смерти напугать столицу. На Русском Севере, в Карелии и Поморье, республики возникали едва ли не в деревнях, и в нескольких случаях создание их было отмечено жестокими погромами местной власти. Кое-где, ввиду бегства и самороспуска полиции и появления на дорогах вооруженных банд, жители в частном порядке создавали отряды самообороны. В репортажах Deutsche Welle и CNN (плохо скрывающих свою радость по поводу происходящего) мелькали дюжие архангельские бабы в пуховых платках и с вилами наперевес, охраняющие въезды в родные села. Тогда казалось: надави немного плечом и – посыпется Россия…
Как известно, спас страну от распада генерал Тучков, полный тезка прославленного героя Отечественной войны, павшего на Семёновских флешах, тогдашний командующий N-ским военным округом, к которому как раз относилась мятежная Псковская область. Принадлежал он к тем историческим фигурам, самого скромного разряда, что появляются на сцене случайно и всегда лишь на короткий миг. В пору, когда остальная армия фактически устранилась от участия в происходящем и апатично наблюдала за повсеместным падением двуглавых орлов, Тучков, ветеран недавней войны на Кавказе, харизматичный вояка, стяжавший себе некоторую популярность в войсках, был одним из немногих, кто еще хранил лояльность Москве – не столько, может быть, действующей там верховной власти, сколько самой идее централизованного государства. Имя его прозвучало внезапно, когда страна, охваченная беспорядками, уже вовсю трещала по швам. Ясным, морозным декабрьским утром, в канун католического Рождества, этот приземистый, округлый, болезненно румяный человечек, напоминающий, в полном согласии со своей славной фамилией, бравого генерала царских времен, разве что несколько шаржированного, не дожидаясь приказа, двинул танки своей лучшей, 7-й гвардейской мотострелковой дивизии на мятежный Плесков. В двадцать четыре часа с республикой было покончено. Не удовольствовавшись этим, Тучков круто повернул на восток и занял без боя еще две самозваных столицы. Последнее, возможно, было уже излишне: с ликвидацией очага восстания сепаратистская лихорадка тотчас пошла на спад. Уже к православному Рождеству оставшиеся республики самостоятельно упразднились, а их правительства бежали за границу.
Несмотря на более чем благотворные следствия этого рейда, осуществленного к тому же почти бескровно, в Москве поступок генерала был воспринят весьма неоднозначно. Оппозиция была в ярости. Ее лидеры, имевшие немалое влияние на Сенатский дворец, называли Тучкова карателем и палачом и требовали для него отставки и трибунала; портреты командующего массово сжигались на митингах (в нескольких случаях вместе с ним по ошибке был сожжен его именитый однофамилец). Некоторое неудовольствие самоуправством генерала выказывали также и в Кремле. Там дело последнего надеялись решить полюбовно, и Тучков со своими гвардейцами в этот план никак не вписывался. От греха подальше генерала сместили и отправили на Кавказ, тогда еще не вполне спокойный (где он вскорости и погиб при загадочных обстоятельствах, якобы сраженный в горах ваххабистской пулей).
На несколько месяцев все успокоилось, только в провинции неслышно оседала пыль на площадях, где еще осенью бушевали антимосковские погромы. Но сейчас, после смерти Тучкова, служившего как бы живым гарантом этого спокойствия, страна снова понемногу оползала в хаос. В глубинке вновь осторожно поднимали голову залегшие было на дно самостийные партии. По рукам ходили «сепаратные деньги» – монеты, отчеканенные в Псковской республике незадолго до ее падения. Одни в гневе отшвыривали их как нечто кощунственное, другие разглядывали с задумчивым любопытством и оставляли себе – не то просто на память, не то в качестве талисмана… Наиболее тревожные вести поступали на этот раз из Сибири и с Дальнего Востока. Там в Чите открыто велись разговоры о возрождении ДВР, просоветского государства двадцатых годов, и извлекались на свет какие-то пыльные акты столетней давности, которые якобы подтверждали, что никогда эта самая ДВР не переставала существовать, а были только подлог и гнусная сталинская провокация. Там неожиданно взлетела на воздух Амурская ГЭС, да с такой силой, что обломки, по словам очевидцев, разметало на километры вокруг, а в тайге находили здоровенных осетров, которые еще целые сутки лежали, облепленные сосновыми иглами, беспомощно раздувая жабры. Там на Чукотке, по слухам, высадились загадочные бородачи в камуфляже, с нашитым на рукаве андреевским крестом, которые будто бы вознамерились восстановить в России монархию. Стоял за ними якобы Дом Романовых и даже какие-то более могущественные силы, решившие здесь, в России, начать радикальное обновление мирового порядка.
В европейской части буря вроде бы улеглась, но и над ней еще посверкивали местами саблезубые молнии распада. Даже здесь, в Турском крае, извечном оплоте центральной власти (при царе турские нагайки не раз обрушивались на спины столичных смутьянов), было не совсем благополучно. На юге, в татаро-калмыцком Салантыре, поговаривали об автономии, которая у них когда-то будто бы была, а если и не была, то должна была быть. Какие-то неясные шевеления происходили в казачьей Елани, в Покровском, в Пешково, в Хотунгаре. Не остался в стороне и тишайший Пряжск, с его прекрасной, старинной постройки пряничной ткацкой фабрикой, где недовольные зарплатой ткачихи каждую неделю выходили на демонстрации (и даже там! даже там мелькнул в толпе самодельный республиканский флажок с
