отказывалась, забегала Татьяна, пыталась вытащить ее на прогулку, Анна ссылалась на плохое самочувствие. С работы не беспокоили. Мысли о центре Анна задвинула в самый дальний ящик. Ближайшими и единственными «ящичками» были дети. Анна слушала их болтовню, смотрела с ними телевизор и мечтала о том, чтобы скорее наступила ночь с ее сладкими снами и видениями.
В один из дней пришел Сусликов. Анна не пустила его в квартиру, разговаривали через порог. Дима осунулся, постарел, но и она была не краше.
– Аня, я тебя прошу только об одном – прости меня, – умолял он.
Она уже давно всех простила. Ей не было дела до чужих ошибок, грехов и преступлений.
– Я не держу на тебя зла. – Она покачала головой. – Живи спокойно.
– Аня! Мы можем с тобой еще увидеться? Просто посидеть, поговорить?
Она даже не сразу поняла, о чем он ее просил.
– Зачем? – удивилась Анна. – Иди, Дима, прощай. И… – Она поймала какую-то старую мысль. – И никому не позволяй называть тебя Сусликом. Это смешно и унизительно на самом деле. Всё, прощай.
Она закрыла перед ним дверь и через минуту забыла о его существовании.
Анна пыталась читать книжки, которые остались от Луизы Ивановны. Большую их часть забрала Татьяна, любительница женских романов. Но и тех, что остались, было немало. Их содержание скользило по Анниному сознанию, как вода по стеклу. Но в наркотические грезы врывались сценки из жизни великосветского общества – кринолины, длинные платья, замки, кавалеры при шпагах. Водитель Саша привозил ей кассеты с голливудскими видеофильмами, он, оказывается, был большим их поклонником и дома собрал солидную видеотеку. Анна целыми днями смотрела боевики, мелодрамы и комедии. Это тоже был мир грез и сказок, который не требовал участия ее воли, но развлекал и тешил.
Дети чувствовали перемены в маме, но объяснить их не могли. Она теперь все время была дома, но ее словно и не было. Она улыбалась, но словно не им, а чему-то своему. Говорила медленно, если о чем-то спрашивали, просила повторить вопрос. Не ругала за плохие отметки, но и не очень хвалила за хорошие. Она то суетливо-навязчиво ласкала и целовала, то вовсе не замечала их присутствия. Галина Ивановна относилась к маме как к больной. Но мама целыми днями читала книжки и смотрела телевизор – разве так болеют?
Дети перестали прибегать к ней по ночам. Мама спала как убитая, даже не пододвигалась, чтобы освободить им место, не обнимала их, не утешала.
Когда становилось страшно или холодно, Кирилл забирался в постель к сестре. Она грела его своим худеньким телом.
– Как ты думаешь, – спрашивал Кирилл, – мама теперь всегда такая будет?
– Не знаю, – честно отвечала Даша.
– И на работу ходить не будет?
– Говорит, что в отпуске.
– Лучше бы папа не умирал. А правда, что его тетя Ира отравила? Галина Ивановна ее сволочью называет.
– Не выдумывай! – Дарья считала брата еще маленьким для этой страшной тайны.
– Даш, расскажи мне сказку. Про ниндзя и Красную Шапочку.
– Я тебе уже двадцать раз рассказывала. – Дарья сочиняла ему сказки, ей нравилось выдумывать новые, но Кирка требовал повторов, а она не запоминала своего устного творчества.
– Ну и что. Всё равно расскажи.
– Ладно. В далекой стране Японии, – Дарья настроилась на заунывный повествовательный тон, – где все люди делились по группам крови и всех младенцев, как только они рождались, прокалывали специальной иглой, чтобы узнать их группу крови, в этой стране появился мальчик, у которого не могли определить группу крови. Его прокалывали много раз, и каждый раз у него оказывалась другая группа. Никто не хотел брать себе этого мальчика – ни первая группа, ни вторая, ни третья, ни четвертая. Тогда жрецы отнесли его в горы и бросили там во льдах. Но он не погиб, потому что его подобрала волчица.
– Как Маугли? – спросил Кирилл.
– Да, как Маугли, не перебивай. Значит, что? Значит, прошли годы, мальчик вырос, стал большим и красивым, как Мел Гибсон. Он умел разговаривать со всеми животными, но испытывал непонятную тягу. Это была тяга к людям. Он не мог прийти к людям, потому что не знал свою группу крови.
– А откуда он знал, что надо знать свою группу крови?
– Если ты меня будешь перебивать, я не буду рассказывать.
– Не буду, рассказывай дальше.
– Он страдал, томился, – Дарья почти пела, она тянула окончания слов, придумывая продолжение истории, – его тело, его разум охватывали какие-то чувства…
Кирилл хотел попросить, чтобы она пропустила про чувства, но сдержался.
– И однажды в горах он встретил девочку в красном берете, в таком, как у тети Веры. Он бросился к ней, но она остановила его жестом изящной руки. «Не подходи ко мне, – сказала девочка. – Я отверженная, я не такая, как все. Я не знаю своей группы крови!» – «Я тоже не знаю своей! – воскликнул мальчик. – Что же нам делать?»
Кириллу больше всего нравился вариант, когда они шли сражаться, уравнивать людей в правах, а потом становились королем и королевой.
– Оружие, – подсказал он, – какое у них было оружие?
– «Мы должны принести в мир справедливость», – сказал мальчик. – Даша пошла на поводу у брата, хотя ей больше нравилось сочинять про любовь. – С мечами в руках они спустились с гор. Они прошли всю огромную страну Японию, несколько лет скакали на лошадях, плыли по рекам на каравеллах – и везде уничтожали аппараты для определения группы крови. Они стали героями, народ складывал в их честь песни, детям разрешали не ходить в школу, когда они появлялись в городе. Девочка, в длинном бархатном платье, с вуалью на красивом лице, верхом, то есть сбоку на лошади, въезжала в селение. А рядом мальчик, жестокий, но справедливый, со шрамами на мужественном теле. И они, и они, – сбилась Даша, – и они стали царствовать на долгие годы.
– Хорошо! – одобрил Кирилл. Он поерзал, устраиваясь поудобнее под боком у сестры, и спросил, уже засыпая: – Даша, а ты меня никогда не бросишь?
– Ты что, дурак? Никогда. Только ты не бери больше мои фломастеры.
– Не буду, – пообещал Кирилл.
Днем они жестоко подрались, потому что он влез в ее стол и взял цветные карандаши.
