в нахлобученном на лоб капюшоне.
Сестра — единственный свидетель его детства. Только зачем ему свидетели?
Говорят, с возрастом голос не меняется, но вряд ли он узнал бы Никин голос, не скажи ему Лиля, кому звонила. Нет, не узнал бы.
Войдёт. Ахнет и кинется обнимать. Он почувствует её взгляд (всегда чувствует, когда на него смотрят), а потом сядут за стол, она будет задавать вопросы. Когда выпьют, напряжение спадёт. За встречу, за приезд. И Лера поможет: угощайтесь, то-сё. Какие-то вопросы повиснут и забудутся, на другие он ответит. Главное — всегда переводить стрелку на прошлое. Сестра спросит о матери. Что ей рассказать — об инфаркте, который случайно обнаружили год спустя?
«Раньше инфаркт называли разрывом сердца, — мать усмехнулась. — Вот и хожу с разорвавшимся». Выстаивала — на каблуках! — долгие часы в бутике с дорогой косметикой. Ей уже было за шестьдесят, а кожа прекрасная, и даже самые капризные дамы клевали, ведь пожилая продавщица вызывала гораздо больше доверия, чем девушки с одинаковыми надменными личиками-бутонами. Лидия с обаятельной улыбкой протягивала крохотную, с ноготь, скляночку: «Попробуйте!» Дарила надежду. Скептически настроенные невольно прислушивались, а некоторые проникались верой в могущество кремов.
Что сестра знает в своей Америке про здешние девяностые? — Ни черта. Многие пенсионеры возвращались на работу, если было куда вернуться. Привычные КБ исчезли вместе с советской властью (для Леры слово «КБ» так же непонятно, как «промокашка»). На пустырях и между домами стремительно возводились офисы — многоэтажные, нарядные, сияющие, и секретарши в них были под стать зданиям: такие же новенькие и модные, словно штампованные детали интерьера, произведённые вместе с офисами.
Подвернувшийся бутик избавил мать от унижения конкурировать с офисными красотками.
Пенсии на жизнь едва хватало, лишних денег не было, да что лишних — экономила на самом насущном. И в бутик заглянула в надежде на шальную скидку: вдруг шампунь?.. О большем и не мечтала — подняли цены на коммунальные услуги. На прежней квартире платить было бы не так обидно, но квартира канула в карман Влада. Стал ли плешивый барыга от этого счастливей?
…В магазине случился праздник: жвачные сыновья поступили в институт. Валюха ходила именинницей. Она поделилась радостью с Аликом: «Ученье не хворь, не помрут, а корочки пить-есть не просят». Она попробовала всплакнуть: «Это Жорику спасибо, сидел с ними над уроками. Потому и школу кончили», — но слёзы не состоялись. Валентина продолжала: «Что я, зря горбачусь? Одеты-обуты, слава богу; вон какие бугаи вымахали! Хватит и на институт». От распиравшей материнской гордости она расщедрилась на премию всем грузчикам. Обмыть решили по-людски, в ресторане «Арарат» — точнее, в одноимённой примыкавшей к нему закусочной, где вместо белейших скатертей и хрусталя на столах лежала клеёнка, на которую ставили привычные толстые стаканы и тарелки. Здесь можно было полноценно выпить и закусить сидя, без спешки не то что в рюмочных. Собирались втроём, однако Серёга в последний момент сцепился с Димычем, и компания распалась. Алик отправился домой, однако ноги сами собой привели к «Арарату», как в книжке про чувака, который шёл на Красную площадь, но каждый раз оказывался на Курском вокзале.
На асфальте сверкали лужи — следы рухнувшего с неба ливня. Алик обогнул очередную (в ней колыхался рыжий кирпичный дом), и в эту секунду подкативший автомобиль обдал его как из ведра.
— Ба, ка-акие люди! — Сеня Дух, выйдя из машины, развёл руками. — Да ладно: вода не г<… >но, не воняет. Идём, я угощаю. Заодно просохнешь.
За столиком Сеня посетовал, что Лёнчик сидит дома со сломанной рукой, «он бы чисто подрулил». Подошедший официант покивал на лаконичный Сенин заказ, торопливо поклевал ручкой блокнот и пропал. Уже другой, помоложе появился внезапно, словно ждал за тяжёлой занавеской, и поставил бутылку коньяка — не «Арарат», а круглобёдрую, как «Плиска», название похоже «Круиз…», а дальше не было видно.
— Желаете фен? — Официант, глянув на Алика, спросил у Духа.
— Не понял. Мы что, в парикмахерской? — удивился тот.
Официант принёс ворох крахмальных салфеток. Алик покосился, но применить не решился. Коньяк оказался получше армянского.
Сеня наколол на вилку лепесток бастурмы густого свекольного цвета.
— М-м-м… Сказка. Ешь, не бои́сь, для шашлыка места хватит. Они готовят куда лучше, чем в «Кавказе», — Сеня презрительно кивнул в сторону, — хотя твой партнёр больше любил «Кавказ». Они всё пережаривают до углей.
Алик пожал плечами.
— Знаю. Каждый вечер туда заходит.
— Заходил. Ну, будем здоровы! — с опозданием оповестил Дух.
— Они что, закрылись?
Алик выпил. Хорош «Круиз», мягко идёт. Он с детства помнил ресторан «Кавказ», потому что рядом находился цирк, и каждый поход для него был праздником, а для сестры «скукой смертной». Это не поддавалось осознанию.
Дух удивлённо поднял брови.
— Тошниловка на месте, только что мимо проезжал. Это кореш твой закрылся.
— Как?!
— Я слышал, Костя-цыган предложил разрулить по понятиям, а Влад начал бодаться за бабки. Цыгане ребята гордые, вспыльчивые. Вот и грохнули его «мерина». С ним внутри.
Он ухватил ломтик лимона, высосал и отбросил бесцветное колёсико.
— Ты что, не знал?
Алик помотал головой. Перед глазами пылала горящая машина, Влад… наверное, всё случилось быстро, он же сказал «грохнули». Вместе с долларами за квартиру, проданную матерью. Грины не принесли Владу счастья.
— Сам виноват: не жадничай. Всех тёлок не пере<…>шь, все бабки не загребёшь.
Он налил Алику рюмку с краями.
— Выпей. Шашлык стынет.
— Пап, я поехала. Через пару часов жди, не раньше, всюду пробки.
Скорей бы хлопнула дверь. Настало твоё время, Грибоедов.
Алик открыл нижнюю створку секции, нащупал высокий корешок и просунул ладонь за книги. Заждалась, голубушка.
…от первого же глотка стало легко, внутренний напряг отпустил, и время свистануло назад, как плёнка в кассете, вернув Алика в давний тот «Арарат», а напротив сидел Сеня, жуя сочный шашлык. И медовый цвет коньяка, и багрово-коричневая бастурма, и масляно поблёскивающая долма — всё помнилось отчётливо, ярко, как и та сверкающая лужа с колыхавшимся внутри домом.
Я здесь — или там, и почему судьба меня сталкивала с этим парнем? Из-за него я выучился играть на гитаре, благодаря ему остался жив — и Лёнчик меня не замочил, и цыгане не спалили в машине вместе с Владом. Может, ангел-хранитель таким и должен быть, с аппетитно жующим ртом и тёмными, чуть припухшими глазами под светло-русым ёжиком, с тяжёлой тускло-жёлтой цепью на запястье вместо былой фенечки?
Он не рассказал матери про Влада, решил — потом. И потом не рассказал, ибо всё, решительно всё вышибло — Марину срочно отправили в роддом. Сумка со
