сложенными вещами осталась дома. «Поедешь за нами — привези, не забудь», — напомнила радостно.
Ведо́мый нежным её голосом, он помчался в роддом. И не пил ничего, кроме кофе, да и хорошо, что не пил — остановил его строгий голос из окошка: «Вы куда, папаша?» Рано примчался. Сказали, что позвонят, и напомнили, что забирать жену надо не с пустыми руками: «Приданое для ребёнка принесите».
Дома принял, конечно.
…Бутылку прятать Алик не стал — как-никак, сестру ждал из Америки, не каждый день такое происходит. Он закурил. Ждал, но думал не о сестре, и если бы не Лерины хлопоты, полностью завязнул бы в катящемся к концу памятном июле, когда стоял и курил под окнами роддома, медля войти. Марину привезли прямо из поликлиники — снова резко подскочило давление, ребёнок лежал неправильно. Вид роддома успокоил. Он выглядел совсем не страшно — чистота без пронзительной вони хлорки, как было в советские времена, кровати хитрые, с рычагами. Медсестра пообещала звонить. Ещё не было карманных телефончиков, а если были, то не у него, да и стоили несусветных денег. Идите домой, папаша, сказала медсестра, и он ушёл с облегчением.
А дома рассматривал «приданое», смешные крохотные одёжки, перебирал их осторожно грубыми руками, будто листал книгу на давно забытом языке. Казалось, дочкино младенчество прошло бесследно, хотя держал ведь её на руках, совал в рот пустышку, купал — словом, проделывал всё положенное, но руки не помнили нежную тёплую кожу, как не запомнился первый лепет.
С дивана придушенно заверещал телефон. У Леры ключи, она звонить не станет, а сигарету гасить жалко. Всё равно не успеть.
…а тот звонок врезался прямо в сон. Алик схватил трубку, и голос, назвавший его по фамилии, велел приехать. Прежде чем он успел спросить о Марине, в трубке запикало. Тёмное окно; сколько времени? Дрожали руки, колени; рот заполнил резкий мятный холод зубной пасты. Троллейбуса не было, да и не могло быть в этакую рань, и если бы не мигнул зелёной лампочкой «жигулёнок», тащиться бы пёхом через мост.
…Снова звонит. Отложили самолёт?
Осторожно, чтобы не пнуть этот чёртов столик, он добрёл до дивана, но поздно — телефон умолк. А чтоб тебя… Саднило лицо, раздражённое бритьём, и это так же действовало на нервы, как пронзительный вкус зубной пасты в то рассветное утро.
В окошко высунулась пухлая рука в белом рукаве, протянула бумаги: «Врач сейчас освободится».
— Моя жена родила?..
— Подождите.
Тревога имела вкус пасты. Дико хотелось курить, а выйти было страшно: вот-вот из коридора появится врач, и можно будет узнать про Марину и мальчика. Хорошо, что «приданое» захватил — вдруг сегодня забирать?
— Волгин?
На шапочке врача болтались завязки. «Сюда, пожалуйста, — кивнул он и пропустил
Алика в дверь с матовыми стёклами. — Вы присядьте…»
39
Чем меньше времени оставалось до Города, тем бо́льшая растерянность охватывала Веронику. Ни звонков, ни сообщений от Алика. Что могло случиться? Заболел, потерял телефон? — он всегда был рассеян. И поправила себя: в детстве, потому что про «всегда» ты ничего не знаешь. Изнутри всё настойчивее пробивалась мысль — абсурдная, зряшная, но навязчивая до головной боли; мысль, которую не хотелось облекать в чёткую форму — тогда от неё не избавишься… Да и некогда: через два часа самолёт, последний на этом затянувшемся пути, — вполне достаточно, чтобы позавтракать и привести себя в порядок.
Она выбрала столик, уместила сумку на соседний стул и положила телефон экраном вверх, чтобы сразу поймать звонок. Шесть утра в Нью-Йорке, Валерка раньше всех встаёт. С
работы пришлёт короткую записку, как обычно.
Есть не хотелось. Опустошив бутылку минеральной воды, заказала неизбежный кофе и круассан — вдруг аппетит появится. У соседнего столика расположилась семья с двумя мальчиками лет шести или семи, все светловолосые до белизны. Пока женщина рылась в сумке, муж изучал меню. Наверное, собрались в отпуск.
Она вытащила папку, но не открыла. Как ни подбирай обстоятельства, какие извинения ни находи, пора трезво признать: Алик тебя не ждёт. Иного объяснения не находила. Мог бы написать: «до встречи». Или просто: «Не прилетай».
Ничего. Ни одного слова, ни единого ответа на её сообщения.
Снова проверила. Почти всё от детей. Аманда, бывшая коллега, переезжает во Флориду; приложен снимок побережья. Мейл от Инки: «Мысленно вместе». Приглашение от Джуди на день рождения. Больше ничего.
…Брат молчит, потому что не хочет встречи. Однако он тебя и не звал, продолжала толкаться та, непрошеная; ты сама вызвалась приехать. И решила, что он помчится в аэропорт?..
Ника, сестрёнка!
Брат, без которого ты жила все эти годы, десятилетия. Полубрат, с энтузиазмом говоривший по телефону с полусестрой, ничего, по сути дела, не рассказав. Не считать же легенды про Афганистан, которого в его жизни не было. Ложь. Ради творчества? — тогда это делают в рукописи, а не в живой беседе. Ты трезвый человек: ложь есть ложь.
Однако он обрадовался, разве нет?
Обрадовался, но ни разу не позвонил сам. Ни разу.
Вместе с головной болью всплыло воспоминание о сне: дверь открывается, слышен осторожный голос: «Ни-и-и-ка-а…» — и маленький Алик, в коротких штанишках и рубашке с пятнами черники, просовывает голову в её жизнь из далёкого детства. Но куда вела та дверь — в кабинет, откуда вышел с портфелем папа Михайлец, или в комнату на Второй Вагонной с удобным закутком у окна? Нет, Вторая Вагонная была намного раньше, она принадлежит её собственному детству, когда брата ещё не было на свете.
До чего же болит голова.
Дверь открылась из давнего прошлого в её сегодняшнюю жизнь, и мальчику в осточертевших уже коротких штанишках нечего в ней делать. Алик это понял раньше и оборвал связь.
И не надо уверять себя (что ты и делаешь), будто он хотел увидеться: ты объявила, что приедешь, поставила его перед фактом и не дождалась ответа, по умолчанию решив, что он будет рад. Была уверена, что осчастливишь, не услышала его реакцию — слышала только слова.
Словесная трескотня заслонила самое главное: ни брат, ни она не готовы к встрече. Ты отфильтровала его слова, нашла ложь — и удобно назначила ложь его творческой фантазией. Ты жадно слушала, что-то коротко отвечала, но ведь он почти ни о чём не спрашивал. Отвык, стеснялся — неизбежная ржавчина в отношениях с человеком, которого долго не видел и не слышал, как ты себе объясняла.
Но… ты могла наткнуться на другой незапертый ларчик, который не сумела открыть ему твоя жизнь
