боли тёр глаза, щурился, но вместо яркого света видел расплывающееся радужное пятно. Лица стали нечёткими, люди превратились в мутные силуэты, различавшиеся голосами и запахами.
Безобидные червячки, вспышки — и пришедшая им на смену тьма. Постоянный страх упасть, расшибиться, сломать ногу, спину — и как следствие война с крохотным и замкнутым миром квартиры. Двигаться на ощупь, потребность ухватиться рукой за стол, притолоку поймёт только слепой. Алик не ложился спать, не ощупав край дивана после того как несколько раз грохнулся на пол. Его ладони выучили наизусть края столика, поверхность табуретки, диван с торчащими по краю нитками обивки.
— Чевой-то ты расчирикался… Давно договорился с собой не возвращаться в день, когда для него не настало утро, а нетренированное ухо не научилось ещё различать время. День — это свет, а свет для него погас, и не было такой силы, которая могла б его вернуть. Он прошёл все стадии: панику, множественные «бытовые травмы», как это называли в больницах, где неизменно оказывался после метаний по квартире. Пережил всё — для того только, чтобы впасть в отчаяние, бездонное и тёмное, как вся его жизнь после того, как пропал свет.
Хорошо, что мать не знает — она достаточно хлебнула лиха.
Основательный зять, надо отдать ему должное, с готовностью платил за каждого нового глазного врача, но ни один из них не сумел помочь, и Алик остался жить во тьме, по памяти, выучивая заново — пальцами, шагами — тесную квартирку, ставшую для него пожизненным миром.
Однажды показалось: он это знает откуда то. Вспомнил внезапно, когда почти потерял надежду, как они с Никой сидят в театре — не в ТЮЗе, не в кукольном, а в настоящем взрослом театре, где на сцене появляется девушка, сейчас должен войти её возлюбленный. Ничего особенного не происходит, но зал замирает в какой-то противоестественной тишине, тишине ожидания. Мужчина уже на сцене, но девушка смотрит мимо, чуть подняв лицо, и двигается ему навстречу, неловко задевая рояль. «Она слепая, — шепчет ему на ухо сестра, — ничего не видит». Алик ничего больше не запомнил, кроме этого запрокинутого лица. Долго верил, что знаменитая артистка по-настоящему слепа, сколько ни разубеждала его мать.
Здесь нет рояля, но нет и мебели, к которой он бы не приложился за пять с лишним лет слепоты. Говорят, люди привыкают — он не сумел, хоть и пробовал; вы плохо адаптируетесь, говорили медики и социальные работники. Иногда, расхрабрившись, выходил на улицу, в магазин, но всё неохотнее; отвык. Он не признавался себе, но даже Лера, с её регулярными приходами, раздражала. В первые минуты радовался, но быстро уставал от её голоса, замечаний, запаха духов; уставал от её заботы. Хотелось остаться одному.
Разговоры с сестрой вызвали мгновенный прилив энтузиазма, который за время ожидания сменился неуверенностью и боязнью встречи. Предстоит застолье, и он уронит еду с вилки себе на колени, на рубашку, влезет рукавом в миску, что-нибудь опрокинет — это неизбежно, когда ешь на ощупь. А курить вдали от раковины?.. К тому же напрягаться, говорить («я хочу познакомиться с твоей семьёй…») — нет, увольте. Сейчас — и завтра, и ещё какое-то отпущенное время — нужно совсем не много: сигарету (как не хватает любимой зажигалки!) и глоток-другой — тогда время делает паузу, словно нажмёшь на кнопку пульта. Он протянул руку и сделал длинный, медленный глоток –
…и время застыло, замерло, как Лера в аэропорту, как и все самолёты, повисшие в тумане, в одном самолёте застыла его чужая сестра. Время застыло (хорошо бы насовсем, промелькнула, не испугав, мысль), ибо даже время устало от ожидания, как устал он сам, прожив за бесконечные часы всю свою жизнь, однообразную, как длинная книга, где всё понятно, предсказуемо, но дочитывать скучно и лень, а потому пролистываешь страницы, главы, годы… Выключили свет, и книгу можно захлопнуть, не заглядывая в конец. Ожидание выхолостило душу до пустоты, словно встреча, с неизбежными вопросами, сбивчивыми рассказами о чужих ему людях, уже состоялась — и завершилась, оставив его наконец одного.
41
— Miss Veronika Podgursky, please come to the gate number…
Как красиво звучит её имя, подумала не открывая глаз. Хорошо, что не меняла фамилию. Мать прожила несколько жизней, от Подгурской до Волгиной, транзитная станция Михайлец.
Подгурская жизнь. Михайлец-жизнь. Волгина жизнь.
— …please come to the gate number…
В мороке полусна вытащила из сумки джемпер и накинула на плечи. Спала и не спала одновременно, потому что все звуки доносились отчётливо: так бывает, когда уснёшь перед телевизором или на пляже. Временами вставало перед глазами море, и ровный гул его мешался с гомоном толпы. Ника слышала, как объявили посадку на самолёт, и приоткрыв глаза на несколько секунд, увидела, как люди двинулись, вынимая билеты.
Мы тоже срослись. Нужно было уйти, чтобы понять это. Медсёстры появляются и исчезают, а Норберт возвращается домой к Инке. Встретится ли очередная Лора в метро или в социальной сети, она не успеет срастись с Романом: подошедший поезд распахнёт двери, толпа ринется внутрь, подхватив её, с прекрасными ногами и пышным бюстом. Поезд помчится в туннеле, а в телефоне окликнет другой одноклассник, и флаг ему в руки.
Мы срослись.
— Miss Veronika Podgursky, please come to the… Надо двигаться, иначе тут просидишь до второго пришествия.
До второго пришествия… До второго?
Глаза всё ещё были закрыты, но тяжесть в груди исчезла, стало можно глубоко вдохнуть. Уходило — растворялось — совсем ушло внутреннее напряжение, так долго сковывавшее тело.
Застывший воздух аэропорта больше не мешал — она дышала легко и свободно.
Нечего — и некогда — решать, потому что сейчас надо спешить. Помимо самого насущного, осталось дожить единственную твою Подгурскую жизнь, пять условных лет, и не нужно делать ничего такого, о чём пожалеешь. Так уже было, когда позвонила своему чужому отцу, отравив себе душу стыдом и горечью.
Ты могла прожить остаток жизни, так и не найдя своего полубрата; но ты вызвала его, как джинна из бутылки… Зачем? У брата свой груз и крест. Он не звал тебя на помощь и не давал права вторгаться в его жизнь. Дай ему — и себе — немного времени привыкнуть, что вы есть друг у друга. Каждый несёт свою боль. Можно подставить плечо, только если тебе позволят это сделать, иначе ты только прибавишь горечи.
От твоей боли нет лекарства, кроме прощения. Прощают не для того чтобы забыть, ибо забыть не сможешь, а чтобы —
