редко и неслышно — всякий раз, когда он обещал «больше не» и возвращался накачанный взвинченный, хоть на крышу лезь. И полез бы, мало оставалось, но как-то она уговаривала его, нянчила его руки в своих, не отпускала, а наутро ничего не помнилось. Виноват перед Мариной, перед мальчиком, которого не хотел помнить, ибо — виноват.
…виноват перед всеми, список получился длинным — от Жорки (нет, раньше: от Вовки) до матери.
— Чевой, чевой-то? — прочирикала птица. С улицы веяло теплом.
— Чевой-т?..
— Чью, чью? Чевой-т?..
Он тоже бормотал «чево те…» сквозь иссохшие губы, когда мать его тормошила, стаскивала с постели, тычками гнала в душ. «На что жить будешь, сволочь, я не вечная!» — пробивался её голос. Он невнятно бубнил, что продаёт квартиру, «ну чево-те…». Лидия сыпала сахар в крепкий кофе, заставляла пить. Однажды Алик её ударил.
Всем воздастся по грехам их. Ему воздалось и за это тоже, но стыд остался.
— Только попробуй, — её голос стал угрожающим, — попробуй хоть пальцем шевельнуть. Квартира не твоя — Леркина. Придёшь — помогу, но поить не буду, не рассчитывай. Одевайся.
— Ч…чево ты командуешь? — С похмелья трясло, стучали зубы. — Я свободный человек у себя дома.
— Повторяю: ты не у себя дома. А свободный человек ты за мой счёт. Отправлю на принудительное лечение. Ты меня знаешь.
Алик её знал. Он живо помнил, как мать откосила его от армии, как сменила фамилию… Мать могла всё. Кроме одного: Нику вернуть не могла, только подолгу рассматривала старые фотки. И молчала. Новые приятельницы не подозревали о существовании дочери.
…Правила жизни с нею были жёсткими до жестокости: работать и не пить, «разве что сама налью». Альтернатива известна: принудиловка;
от одного слова Алика бросало в пот. Умная женщина, Лидия держала дома коньяк и действительно наливала рюмку; вторую никогда. Бутылку прятала так надёжно, что найти не мог. Уйти? Ключи мать забрала, но… Страх принудиловки держал надёжнее ключей. Он снова и снова вытряхивал карманы, не завалились ли за подкладку деньги. Нет, да и с чего бы? Выпала слежавшаяся бумажка с цифрами. В памяти забрезжила дымная рюмочная, Шахтёр у стойки покупает сигареты. Сам он к тому времени был уже сильно на взводе: казалось, сто́ит только выпить ещё немного, как откроется важная истина; хотелось говорить и доказывать свою правоту — всё равно в чём, всё равно с кем. Шахтёр увёл его в темноту, на корявую скамейку, где Алик уронил сигарету и чуть не упал сам, пытаясь нашарить её на земле. Рывком был усажен. Шахтёр слушал не перебивая. Голос Алика сорвался на слове «эклампсия», что-то произошло с горлом.
— Беду вином не зальёшь, Олег.
— А чем? — яростно прохрипел.
— Работай. Я другого рецепта не знаю. Делай что-то. Пиши. Про деда хотя бы. Письма-то существуют, или ты устроил мне тогда театр у микрофона? Ценный материал, так и просится на бумагу. Был шанс опубликовать; и сейчас можно попытаться…
…мать сидела за столом, и сквозь дым её сигареты стало видно тёткино лицо, зазвучал взволнованный голос и оборвался паузой. Она всегда в этот момент останавливалась. Алик негромко подхватил и продолжил, пока Полина достаёт платок:
«…твоё письмо получил ко дню 24-й годовщины рабоче-крестьянской Красной Армии. Я в это время находился со своей радиостанцией в только что освобождённой от фашистов украинской деревне и вследствие этого не имел возможности повидаться с делегацией. Однако несмотря на это мне прислали 4 ш. посылки, т. е. моему радисту, шофёру, бойцу и мне. Больше всего я рад тому, что кроме твоей, Вера, пришла посылка от наших тружеников, и в ней оказались 4 пары носков, 2 платка, печенье, конфеты, мандарины, колбаса, папиросы и табак. За всё великое спасибо всем, кто трудится в тылу! Единственно плохо то, что вместе с делегатами ехали артисты и артистка из госэстрады, но услышав выстрелы наших дальнобойных орудий, перепугались (к стыду их!) и отстали от делегатов а ведь они должны были показать бойцам, командирам и политработникам своё искусство, но увы».
— Это последнее письмо?
— Нет, потом ещё были. Но сохранились все, только где-то куски оторваны. А последнее получили в марте сорок второго. Третьего, кажется… Забываю даты.
— На украинском фронте несметно народу полегло. — Шахтёр опустил голову. — На парадах интенданты да штабная сволочь маячат, а те…
Замолчал и поднялся.
— Звони, помогу с работой.
Ироничное замечание Шахтёра про «театр у микрофона» обернулось для Алика театром настоящим: по записке Шахтёра его взяли работником сцены. Вместо ящиков с бухлом он таскал декорации: постамент для Командора, детали балкона, под которым стоял пожилой напудренный Ромео, составные части беседки для «Весёлой вдовы». Чёртова беседка должна была быть «увита плющом» — выгоревшими лоскутами на проволоке. Раскрашенные пыльные тряпки, изображавшие морской шторм как и пухлые бутафорские сугробы, вдребезги разбили волшебные тайны театра из другого времени и другой страны — детства.
…где на сцене высились сугробы и заснеженные деревья. Между сугробами сидела девочка, закутанная в платок. Из-за дерева вышел Дед Мороз. Алик думал, что девочка получит подарок, но Дед Мороз только хлопал огромными рукавицами и спрашивал: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, милая?» С каждым его хлопком девочка дрожала сильнее, кутаясь в платок. Она совсем замёрзла, но каждый раз отвечала тоненьким голосом: «Тепло, батюшка-Морозушко, тепло…». Никакой он не Дед Мороз был, с ужасом догадался Алик. Он зажмурился и придвинулся как можно ближе к Нике. Ручка кресла врезалась ему в бок.
Он удивительно долго помнил это. На обратном пути Ника сказала, что старик не заморозил девочку: «Ты же видел, он ей целый сундук с сокровищами подарил!» — «А зачем она врала, что тепло, когда он морозил?». Сестра задумалась и ответила не сразу: «Подлизывалась, наверное».
Подлизывалась к этому злому старику, чтобы получить сундук?
…именно так и происходит во взрослой жизни: не он ли похвалил бездарные бусы заведующей, чтобы работать в книжном?
А мама сказала, что девочка в платке вообще никакая не девочка, а взрослая тётенька. Девочка, девочка, спорил Алик, самая настоящая девочка! Спорил, а сам уже с тоской верил. И пускай взрослая тётенька, все взрослые врут. Он это понял давно.
В другой раз они пошли на «Остров сокровищ», он надел новый костюмчик с матросским воротником. «У меня когда-то был такой же», — сказала мама в «Детском мире». По пути к театру Ника предупредила: будет страшно, но ты не бойся, и Алик приготовился увидеть взрослую тётку в девчоночьем платье.
Всё было другое: по сцене быстро и ловко топал страшный
