вопрос был поставлен совершенно серьезно, и перспектива лишнюю неделю кормиться водянистыми супами и подгорелыми пышками Веры Богдановны отнюдь не казалась ему заманчивой. Потому он так жадно смотрел на шефа – в надежде, что тот передумает и команда (то есть прежде всего сам Табунщиков) избежит ненужной задержки.
– Ну-ка, дядя Вася, посторонись.
Бобышев спрыгнул вниз, взял у Жеребилова лопату и начал прокапывать землю у стенки, где были найдены осколки горшка. Землю он резал вертикально, пластами не шире сантиметра, внимательно прислушиваясь, не хрустнет ли чего. Отвал не выбрасывал – оставлял тут же, на месте, и ворошил штыком, изучая на предмет мелких осколков. Команда следила, затаив дыхание. Из-за речки тянуло зябким щупающим ветерком, и все теснее сгрудились у шурфа, прячась за невысокими отвалами. Юра от напряжения побагровел и злобно шевелил усами. Жеребилов угрюмо сопел, очевидно, раскаиваясь за находку.
Прокопав под стенкой, Бобышев начал было расширять выемку, но бросил и выбрался на поверхность. Еще с минуту он рассматривал черепки, колупая ногтем сколы, потом надломил травинку, сунул ее в рот и с пытливым сомнением оглядел равнину.
– Выселок тут был, – изрек он наконец, размышляя вслух. – От крепости недалеко, километра четыре будет… Река близко, и балка водоточная есть… Да, выселок.
– Знамо, что выселок! – сказал Табунщиков в раздражении. – Делать-то что будем?
– Что-что. Границы искать.
Обращенные на него глаза как бы разом потухли при этих словах. Жеребилов страдальчески промычал, вспомнив про свое обещание жене вернуться к середине сентября.
Табунщиков с вялой надеждой посмотрел на шефа.
– А может, ну его, Алексеич? Ну горшок и горшок. Второй месяц уже по степи таскаемся! Может, на консервацию его и – айда? Засыпем его аккуратненько, лентой сигнальной огородим, а на будущий год кто-нибудь другой этой хреновиной займется, а?
Не обращая на него внимания, Бобышев достал из нагрудного кармана пакетик с зип-локом и сложил туда осколки горшка.
– Ладно! – сказал он, вытирая руки о штаны. – На сегодня всё, а завтра будем границы искать. Я думаю, тут шурфов десять выйдет, не больше. Ну двенадцать. Две границы у нас, считай, уже есть – с одной стороны балка, с другой река. Так что надолго не задержимся.
– Дались тебе эти границы! – пробурчал Табунщиков.
– Ты чего это, дядь Саш? – как бы вспомнив про него, улыбнулся Бобышев. – Али Богдановна разлюбила?
И, жизнерадостно подмигнув, понес находку в машину. Впрочем, все понимали, что он только бодрится и сам расстроен не меньше других. И были правы: как только шеф отвернулся, улыбка сбежала с его лица.
2
Засыпав последнюю яму, мужики собрали лопаты и понуро двинулись к «Археобусу». Налегке, в знак протеста, шел только Табунщиков, поминутно корчивший обиженные гримасы.
– Всё, застряли намертво! – ворчал он, пиная на ходу стебельки цветущей полыни. – Какое тут десять! Дай бог, если пятнадцатью обойдемся!
– До дождей бы успеть, – вздохнув, откликнулся Жеребилов.
Герман, тащивший ведро с пикетами, немного поотстал.
– Спасибо, – прошептал он с улыбкой, сам не зная, к кому обращаясь.
Он был единственным из шести, кто не хотел уезжать из Чекалина.
Глава 16
Чего ты боишься?
1
Прежде чем войти, Герман долго звонил Маше, но телефон ее молчал (при этом явственно отзываясь где-то в доме). Тогда он толкнул калитку – та всегда бывала открыта, прошел на крыльцо и постучал. «Войдите!» – пропел кокетливый голос, похожий на машин. Герман скосился на зеркало, повешенное в простенке, сурово улыбнулся ему и последовал приглашению.
Однако голос, увы, принадлежал Нате: она сидела на кухне, за накрытым столом, хмельная и немного растрепанная, и закусывала на скорую руку. Перед ней стояли початая бутылка коньяка, тарелка с вареной картошкой, нарезанной на половинки и густо посыпанной зеленым луком, и пепельница с тлеющей сигаретой. На груди ее расходился едва запахнутый халатик.
– Здравствуйте…
Нату Герман застать никак не ожидал, тем более в таком виде. По рассказам Маши, пила она всегда у кого-то из знакомых и домой приходила уже трезвая или трезвеющая, а если навеселе, то только на минутку, переодеться. Дома же, тем более открыто, при дочери, к спиртному старалась не прикасаться – в этом пункте она пока еще была строга к себе. Но сейчас Ната была в ссоре со своим очередным ухажером и впервые за долгое время изменила своим правилам. Заливать же обиду начала примерно с четверть часа назад, перед этим бурно поругавшись с дочерью.
Ната всмотрелась в Германа мутными от алкоголя и как бы не узнающими глазами, быть может, несколько менее пьяными, чем она хотела показать.
– Как видишь, все просто. Бутылка. Закуска. Если ты пьешь, то я тебе налью. А если нет, так и нечего пялиться, будто жаба перед тобой. К дочуре моей, что ли? – Ната прищурилась. – А! Да, помню. Ты археолог.
Непонятно было, притворяется ли она или действительно забыла об их недавней встрече.
– Погоди уж, одевается она. Для тебя наряжается, – Ната развязно ухмыльнулась.
Несмотря на пьяный вид, в этот раз Ната показалась Герману моложе и миловиднее, чем в первый раз.
В свои сорок два, после стольких месяцев разгульной жизни, она еще могла нравиться – конечно, при некотором снисхождении со стороны смотрящего, готовности не замечать некоторых морщин, чуть более глубоких, чем можно было ожидать в ее возрасте, и некоторой потасканности в выражении лица. Казалось, возьми эту женщину, да окуни ее разочек-другой в холодную воду, надавай несколько отрезвляющих оплеух, дай сойти первому, всегда не слишком привлекательному гневу, и перед тобой предстанет вполне молодая еще и соблазнительная особа, которую можно пригласить и в оперу, и в ресторан, и даже (чем черт не шутит!) в районную библиотеку.
– У-у, как смотришь строго, – сказала она угрюмо, по-своему истолковав его взгляд. – Все вы такие строгие, пока вас не бросишь. А если бросишь, становитесь жалкими и ручными. Как щенята. Надо вас почаще бросать, для профилактики.
Ната на секунду задумалась и снова вгляделась в германово лицо. Какая-то новая, бесстыжая искорка замерцала в ее глазах.
– Но красивый, красивый. Сладкий, – Ната на особый манер произнесла последнее слово, так, будто попробовала варенье. – Знаешь, что в мужчине самое сладкое? Сказать?
– Зачем мне это? Я ведь все равно не стану пробовать.
– А я все-таки скажу, – надвинулась она с шутливой угрозой. – Иди. На ушко!
– Шлюха. Шлюха и тварь.
Маша стояла в дверях, картинно сложив руки на груди, и с веселой яростью смотрела на мать. Сегодня она действительно принарядилась: на ней была мягкая фланелевая рубашка навыпуск, в голубую и светло-розовую клетку, легкая синяя курточка
