и узкие джинсы, выгодно подчеркивавшие ее фигуру. Возможно, это была лучшая одежда в скромном машином гардеробе – все было недорогое, но новое, чистенькое и надевалось, как видно, только по особому случаю.
Герман приготовился к громкой и некрасивой сцене, но, кажется, такие стычки в этом доме были в порядке вещей.
– Ладно тебе, разобиделась, – сказала Ната миролюбиво. – Не съем я твоего хахаля. Идите, дети, идите, – она вяло махнула рукой, словно отгоняла мух. – А я тут еще… морально поразлагаюсь.
Она накренила бутылку и с ласковым прищуром нацедила себе коньяка.
2
За калиткой напускное спокойствие тотчас покинуло Машу. Она шла отвернувшись, и румянец ярости пылал у нее на щеке.
– Мне ужасно стыдно перед тобой, – сказала она наконец и нервным движением сорвала с ветки желтеющий лист.
К вечеру несколько потеплело, но ветер всё не стихал. Постоянно меняя направление, он трепал и раскачивал кроны деревьев, тормошил козырьки крыш и жестяные овершия дымоходов, проверял на прочность всё, что было плохо прикручено. Обломанные ветром сухие ветви и листва ковром покрывали улицы.
– Это я виноват, не дождался твоего звонка. Постучал, ну она и ответила. У вас голоса похожи.
– Нет у нас ничего похожего! – гневно воскликнула Маша и чуть не топнула ногой, но тут же устыдилась своей выходки. – То есть я не хочу, чтобы было, – прибавила она тише.
Они шли по узкой извилистой улочке, ведущей к заповеднику. Была она безлюдна, как и почти весь остальной Чекалин – большинство хуторян предпочитало сидеть дома в такую ветреную погоду.
– Понимаешь… Дело не только в том, что она пьет. Она как будто играет в пьяницу. Повторяет их кривляния и замашки, чтобы казаться еще безобразнее. Она этим упивается как будто бы. Я ее не оправдываю, ты не подумай – она и вправду мерзкая стала. Но… Она раньше не такой была. До Гражины. Она образованная, интеллигентная была, почти как папа. Ходила в длинных таких красивых платьях, высокая, благородная, и осанка у нее была… как у дамы в девятнадцатом веке. Я не шучу! Летом всё книжки в саду читала: сидит, качается на качелях, ветер ей подол надувает – ну вылитая дама. И не детективы какие-нибудь, а – классику. Да разве только это… Помню, однажды мы для поляков спектакль устроили, хотели их чем-нибудь удивить. То есть формально это был музейный праздник, в честь юбилея заповедника, но на самом деле, конечно, для поляков… Играли учителя из нашей чекалинской школы и работники музея. Чехов, «Дядя Ваня»… Во дворе настоящую сцену из досок поставили, и занавес был, и сиденья. Мама играла Соню. И Боже, как здорово, как похоже она играла! Помнишь, там Соня в конце говорит – «Мы отдохнем»? Печальный такой монолог, перед самым занавесом? Как она это читала! У меня до сих пор комок в горле стоит. «Мы отдохнем!». Мне казалось тогда, это она про нас троих читала, про нашу семью. Мы ведь всегда здесь белыми воронами были, нас никто не любил. А теперь – кем она стала? Пьяница, потаскуха. Путается с чекалинскими. Она раньше их за людей не считала. Говорила, что, когда возвращаешься из поселка домой, нужно – как это в Библии говорится? – «прах отрясать от ног своих». Она наш дом за что-то отдельное считала, он был для нее – как островок незапятнанный посреди Чекалина. А теперь… Путается с этими… мерзавцами. Я думаю, она это нарочно, чтобы ему отомстить. Хотя ему-то что – он-то не знает.
Маша, конечно, имела в виду отца. Она часто говорила о нем безлично – он, словно боялась лишний раз проявить нежность к беглецу.
– Не слишком ли ты к ней строга?
– Не слишком. Да и хватит о ней.
Маша замедлила шаг. Она шла, зарываясь ногами в листья – прошлогодние и только что опавшие, они густо покрывали землю вдоль обочин, – сгребала их в кучу, а потом беззлобно расшвыривала неловким ударом ноги. Ей, по-видимому, и вправду хотелось сменить тему, однако, помолчав, она продолжала:
– Разве может в человеке произойти такая сильная перемена? А вот может. В ней могла. Понимаешь, она не просто его любила. Он был ее божеством. Ее прекрасным седым божеством – так она сама говорила. Для нее счастьем было ему рубашку выгладить. Она буквально молилась на его статьи, на его музей, на эту крепость и каждый камешек в ней. Все эти хазары были ей, конечно, до лампочки, но она буквально каждую строчку его писаний заучивала, потому что ведь это же он, это же его. Ну какая женщина по доброй воле отправилась бы в Чекалин, да не просто, а на вечную ссылку, как сама она говорила? Но она так сильно его любила, что даже пыталась видеть в этом какую-то свою миссию, свое служение. Она верила, что они здесь всё облагородят, что будут нести… разум и просвещение. Что-то такое в этом духе. Она уже потом мне об этом рассказывала, я ведь тогда еще не родилась… Разочаровалась быстро, конечно – не в нем, в Чекалине. И все свои силы посвятила дому. Уж как она его обустраивала, как украшала! Видел, сколько на стенах картин – это всё она нарисовала. Она ведь талантливой художницей была, хоть и самоучка. В музее у папы экспозицию оформляла. А еще сад – как она за ним ухаживала! Это сейчас все заросло – крапива, бурьян, а тогда… Сама фигурки садовые делала из глины – гномов, русалок, ежей, чудищ разных, а потом обжигала их в духовке и раскрашивала акриловыми красками. Не сад был, а сказочный лес.
Впереди показалась ограда заповедника, и вскоре они подошли к широкой асфальтированной площадке перед воротами. Клумбы у ворот заросли высокой травой – сюда машиных рук уже не хватало. Кое-где бурьян пробивался и сквозь асфальт, и в этих местах покрытие бугрилось, вспухая под нажимом прущей из земли жизни. По периметру площадки виднелись следы размытой дождями парковочной разметки.
– Когда папа уехал с этой… Гражиной, для нее это было не просто предательство, это как если бы умерло ее божество. Она тогда кинулась за ними, чуть ли не в Польшу собиралась ехать, но вернулась, понятно, ни с чем. Приехала и сразу все фигурки разбила. Зачем? С тех пор она и начала опускаться и все свое благородство растеряла.
– Как же вы живете? То есть, я хотел сказать… – Герман смутился. – Она работает?
– Если бы! Кто ее такую возьмет? В прошлом году дедушка умер, папа ее. Квартиру в Турске
