Гаспар. Интрига. Тебе надо было стать журналистом.
— Ха-ха, нашелся шутник. Хочешь дослушать до конца? Тогда не перебивай. Однажды профессорша — ух, ну и коза — объясняла нам, что такое метатеза. Она все заранее подготовила и предвкушала исход, о чем мы догадались по ее слащавому тону. Еще не успев дать определение термину, она повернулась ко мне и нанесла удар: «Вот вы, месье Крабье, ходячая метатеза, не правда ли?» Я об этом не подозревал, поэтому ответил, чтобы сохранить лицо: «Мадам, если бы не уважение к вам, к знаниям и к пожилым людям — выкуси, — я бы никому не позволил называть меня метатезой прилюдно». Все рассмеялись, но она продолжила: «Месье Крабье, откуда, по-вашему, происходит ваша фамилия?» — «Я никогда об этом не думал (я лгал), но полагаю, что она досталась мне от далекого предка-рыбака». А она: «Слишком простое объяснение, месье Крабье. — Она бесила меня тем, что каждую фразу заканчивала моей фамилией. — Например, есть вид желтой цапли под названием крабье, вы же не думаете, что произошли от цапли? Месье Крабье?» Студенты снова рассмеялись, причем охотнее, чем моей шутке. Наконец она снизошла до объяснения: «Если принять во внимание, что эта фамилия появилась в регионе, где нет моря, версию с панцирными можно отбросить и обратить внимание на грациозных козочек, названных словами латинского происхождения „кабри“ или „капри“. Получается, ваш предок пас коз, месье Крабье. А как называется процесс, при котором „кабри“ превратилось в „крабье“? Правильно, метатеза. С элегантностью козочек кабри „р“ перепрыгнула букву „б“ и приземлилась ровно на копытца перед „а“».
— Представляешь масштаб революции, Амбруаз? Жестокость переворота? Глубину травмы, нанесенной юному созданию? Круглые какашки заменили ракушки, вшивый хлев вырос на месте укромных уголков среди скал, а тонкие ароматы морских брызг вдруг крепко завоняли шерстью парнокопытных. А все почему? Потому что полуграмотный или подвыпивший деревенщина не смог нормально записать фамилию предка в приходской книге!
— Бедняга Гаспар, и как тебе удалось залечить рану, разверзшуюся в едва сформировавшейся личности?
— Такое нелегко пережить. Только вообрази потрясение! Славная родословная отважных моряков и пенистых волн канула в бездну, забрав с собой мою личную мифологию. Канула. Хуже того, ее без тени стыда сожрал жадный краб, служивший мне до того момента тотемным животным. И кто его заменил? Чумазое создание, выбравшееся на полусогнутых ножках из хлева, сложенного из сухих камней, под начальством грязнули, который едва наелся проса и намеревался мозолистыми руками передоить стадо тщедушных коз. Ох! Прощайте огни одинокой лодки, качающейся в нескольких лье над бездной! Тот, кому суждено карабкаться, не взлетит. Такое вот у меня трухлявое, сгнившее изнутри генеалогическое древо. Поскольку я не собирался разрываться между бескрайним морем и какой-то дырой, то решил, что мне глубоко плевать. И знаешь что? Если имя сыграет со мной ту же шутку, что и с тобой, я даже вслед ему не посмотрю.
Под конец Гаспар поинтересовался:
— Ну что? Понравилась моя история? Немного полегчало?
Я задумался.
— Хорошая попытка, Гаспар, но нет. Наверное, потому, что я не ходячая метатеза.
В замочной скважине повернулся ключ — жены вернулись.
— Все хорошо, мальчики? — спросила Долорес и поинтересовалась, о чем мы беседуем.
— Он обзывает меня метатезой, — ответил Гаспар.
Долорес взглянула на пустые бутылки и, пожалуй, поняла смысл слова «метатеза».
— Машину поведу я, — решила она.
И они уехали.
Неожиданный поворот
Ах! Сегодня утром я проснулся здоровым человеком!
Осознание собственного исцеления настигло меня мгновенно. Вряд ли кто-то после пробуждения первым делом думает проверить, помнит ли он свое имя. Чаще всего мы думаем, какой сегодня день. Путешественники могут засомневаться насчет страны, в которой находятся. Для того, чтобы задаться вопросом «как меня зовут?», нужно быть шпионом под прикрытием или кем-то вроде меня. Вот почему мне следовало догадаться, что произойдет нечто грандиозное, однако вместо этого я встал и задумался, какой сегодня день недели.
Больной человек, очнувшийся от счастливой амнезии сновидений, первым делом исследует собственное тело, ищет признаки поразившего его недуга и подмечает изменения. С тех пор, как со мной приключилась известная оказия, я по-другому и не поступал: каждый день начинался с проверки, полегчало ли мне и не вернулось ли имя. Наверное, дело дошло до некоторой доли смирения, поскольку никаких перемен не наблюдалось, и я не заботился о своем имени больше, чем вчера. Единственное, что я заметил, — это тошнота, настолько легкая, что и внимания не обратил. Сначала я подумал: «Какой сегодня день?» Затем: «Чем я собирался заняться?» Как вдруг: «Амбруаз Матьё».
Амбруаз Матьё?
Амбруаз Матьё!
Наконец: «Разбудить жену и сообщить новость?»
Супруга не любит, когда ее будят. Для этого нужен весомый повод, а у нас с ней сильно расходятся взгляды на выдающееся и рядовое. Самое главное — поспать еще полчасика. Я предоставил ее сновидениям и спустился приготовить завтрак.
За этим нехитрым занятием я полностью поддался потоку мыслей, как бывает, когда выздоровел, но не можешь не думать о затянувшейся ране, об исчезнувшем синяке. Прямо тянет пощупать то место, изучить его со всех сторон, поэтому я обратился к самому себе: «Ну что, Амбруаз Матьё? Похоже, вы выздоровели, Амбруаз Матьё? Вас по-прежнему зовут Амбруаз Матьё, Амбруаз Матьё?»
Я случайно налил себе двойную порцию кофе и чуть не намазал на хлеб горчицу вместо абрикосового варенья.
Когда Паскаль спустилась, я встретил ее словами:
— Ну-ка, спроси, как меня зовут.
Еще не проснувшись до конца, она недоуменно спросила:
— Амбруаз Матьё?
Весь день я только и думал что об этом чуде, но радовался осторожно, не переставая удивляться: что за странная болезнь? Сначала является из ниоткуда, потом таким же загадочным образом проходит. Удивительно, что на осмотрах ничего не обнаружилось. Больше похоже на кошмарный сон. Нет, ну правда, что за причуда — и так далее.
Я позвонил детям и сообщил им о своей болезни, которую тщательно скрывал с самого начала, и о выздоровлении. Оба вздохнули с облегчением: то, что рассказывала мама, сильно их обеспокоило. Сама мысль о том, что отец не помнит собственного имени, наводила на страшные выводы о его психическом состоянии, а так как они унаследовали часть моих генов, будущее выглядело пугающим. «Вот почему я им все рассказала, — оправдывалась предательница-жена. — Когда-нибудь от этого придумают средство, а дети уже предупреждены».
Прошел один день перемирия. Наверное, следовало завесить фасад дома флагами с моим именем… Я переписывал собственную биографию: жизнь поделилась на до, когда я даже не подозревал о нависшей опасности, и после — катастрофа, суровая,
