ржали, планировали, когда поедем снова и куда. Мы научились выбираться в коротенькие, как выдох, поездки на выходные – по далекой дуге огибая сусальные и засахаренные Суздали и Костромы. Мы открывали гугл-карты и выбирали самые смешные названия – Власиха, Михали, Зарудня, Медынь, Верея. Бутерброды, яблоки, резиновые сапоги, серое небо, нахлобученное на серые крыши, остов автостанции, разговоры с тетками то у колодца, то у колонки.
Знай и люби свой край.
Единственный плюс чертовой школы был в том, что она нас снова сблизила. До пандемии мы с Окрошкой были почти счастливы. Честное слово, почти.
– Можете назвать ключевой момент ваших отношений?
Никто не знал, что это растянется на столько лет. Навсегда.
Никто не знал, что домашнее обучение, о котором я так мечтала, превратится в дистанционку, и даже само слово это, похожее на пленку, непроницаемую, скользкую, затянет мою и Окрошкину жизнь.
Появились десятки бухгалтерских программ, платных и бесплатных, вести ИП за сущие копейки был готов любой банк – только плати. Этого тоже никто не знал. Я уж точно. Киношников на моем попечении осталось пятеро – самых бестолковых пофигистов. Или самых добрых, я не знаю. Свести мои концы с концами они не могли. Я с огромным трудом (вам сколько лет? О нет, извините, нам нужны молодые специалисты) нанялась бухгалтером в крупную фирму и целыми днями сидела за постаревшим ноутбуком, сгорбившись, спина спиной к Окрошке, которой для учебы ссудила планшет – немногим моложе ноутбука. Когда-то мы смотрели на нем мультики во время долгих перелетов.
Окрошка выросла, поправилась, ужасно подурнела, потом немного похорошела опять. Нас то закрывали, то открывали. Примерно год мы не выходили из квартиры вообще. Я вынесла с балкона тонны слежавшегося, липкого, еще бабушкиного барахла, чтобы Окрошка могла хоть иногда видеть небо. Пять лет мы никуда не ездили. Почти не разговаривали. Все время ругались.
Даже не оборачиваясь, я чувствовала, какая она несчастная. Моя Окрошка.
Не смей называть меня этим дурацким именем! Меня зовут Катя! Слышишь, ты?! Ка-тя!
Пятьдесят пять лет я отметила на кухне. Одна. Зажарила окорочка. Запекла картошку. Разложила красиво на мексиканском блюде, помнишь, мы с тобой ездили в Лас-Посас? Да нет, не помнишь, наверно, ты еще маленькая была совсем. Ну бабочек хоть помнишь? Бабочек-монархов?
Окрошка дернула плечом, коротко, резко. Волосы отросли, некрасивыми соплями падали на лоб. Давай постригу? Снова короткий рывок плечом, хмурые губы. На лбу – синеватый натерзанный прыщ. Вокруг – целая россыпь белоголовых бугров поменьше. У нее не было друзей, она просто не успевала завести их за короткие внекарантинные промежутки, не было ничего – только я и онлайн.
Может, тортик будешь? Вафельный. Я заказала.
Посмотрела угрюмо, из-под темных бровей.
Издеваешься?
Нет. У меня день рожденья сегодня вообще-то.
Поздравляю!
Хлопнула дверью. Ушла к себе.
Тортик я съела сама. И два окорочка. Курица дорожала каждый месяц. Росстат бодро рапортовал о небывалом росте доходов россиян.
Мы снова смогли поехать, когда Окрошке исполнилось шестнадцать. Копили долго, путешествия стали не роскошью – инициацией, забавой для богатых, для своих. Все было закрыто: страны, границы, отрасли, города. Самолеты летали раз в две недели. Сертификаты, QR-коды, виды на жительство, правильные паспорта. У нас были неправильные.
Накопили на Байкал, я никогда его особенно не любила: дикие виды, дикие комары, недружелюбные местные со странноватым психопатическим блеском в глазах, – но решила, пусть Окрошка посмотрит и решит сама. Никогда не знаешь, в кого и когда влюбишься. Я постирала рюкзак, старый, потрепанный, родной. Почти не спала от волнения накануне. В такси – я сэкономила даже на такси, чтоб все как всегда, – сидела с мокрыми от радости глазами. Нашарила Окрошкину руку, стиснула – и она не отобрала. Пожала в ответ. А потом тихонечко положила голову мне на плечо.
В аэропорту было тихо, светло и торжественно, как в храме.
Через два часа мы вернулись домой. Рейс отменили в связи с ухудшением эпидемиологической обстановки.
Больше мы не пытались.
Когда Окрошка, маленькая, начинала (очень редко) капризничать или ныть или когда подростком (очень часто) на пустом совершенно месте надувалась, наливалась смуглой злой темнотой и вдруг принималась грубо орать (мы обе называли это “налететь на пень”), я всегда считала, загибая пальцы, – сперва ее, маленькие, потом уже только свои. Сколько нам там осталось до восемнадцати? Всего тринадцать лет. Всего десять. Пять. Совсем немного потерпеть – и мы обе будем свободны. Сможешь уйти, куда захочешь. Я все свои обязательства выполню. Будет твоя очередь выполнять свои.
Лет до девяти она ревела, бросалась мне на шею – впечатывалась всем телом, так что на ногах не устоять, горячая, перепуганная.
Нет, мамочка! Нет! Я никуда не уйду! Всегда буду с тобой!
Все дети так говорят, Окрошка. И все уходят. Так устроена жизнь.
А я не хочу такую жизнь! Хочу другую!
Потом не плакала, конечно, просто смотрела быстро, хмуро, исподлобья, скособочившись не только всем телом, но и лицом, как одни подростки умеют. Мы обе не верили, когда считали. Я не верила – честно. А она ушла. Действительно – в восемнадцать лет. Вернее, просто не пришла домой, сбросила в мессенджер – я сегодня не вернусь. И действительно не вернулась. Никогда.
Я не знаю, где Окрошка была первое время, с кем, чем занималась. Мне казалось, что у нее не было друзей, во всяком случае, таких близких, чтобы завалиться с рюкзаком и остаться навсегда или на полгода. Но что я вообще знала? Я не лазила в ее планшет, не проверяла историю браузера, боялась, что она заметит и не простит, – или не заметит, но тогда не прощу себе я.
Последний год мы вообще едва разговаривали, разве что о туалетной бумаге – ты заказала? Нет. Ладно, сама закажу.
Окрошка собиралась куда-то поступать – и не поступила в это куда-то, так и оставшееся тайной. В доисторические времена я бы вычислила по учебникам, но учебники давно стали невидимыми, электронными. По ночам она смотрела кино – это точно, у нас был общий аккаунт на “Кинопоиске”, подарочный, последние ошметки с некогда праздничного киношного стола. У меня осталось только три верных клиента из прошлой жизни – таких же ветхих, как я сама, таких же растерянных. Иногда я думала, что они боятся не бросить меня, а в принципе выйти наружу. Им платили все меньше, все реже. Правильно. Старикам здесь не место.
Она смотрела старые фильмы, кстати. Окрошка. В основном комедии восьмидесятых годов и скучнейший
