Чавкала и чмокала, как заправский китаец. Умела вытягивать губы трубочкой. Увидев что-то красивое, вздергивала брови, поначалу едва заметные, акварельные, нарисованные под тонкой кожей. Потом, конечно, проросли и заколосились полноценно.
По бровям я его и вычислила. Ну, отца. Шустрый итальянский серфер, с которым я познакомилась – будете смеяться – в Непале, примерно в двух тысячах километров от ближайшей большой воды. Не знаю, какого черта его вообще занесло в горы, у каждого человека свои резоны бежать из дома. Лично я приехала за восходами и закатами.
Итальянчик тоже был принципиальный индивидуал, но совсем еще неопытный, начинашка. Таскал за собой тонну ненужного барахла, не умел ориентироваться, торговаться. На непальских острых харчах он одичал, отощал, зарос и слишком часто, как-то совсем нехорошо уже улыбался. В деревушке не было ни света, ни отопления, только голожопые аборигенские дети да вид на расчерченный ошеломляющими зигзагами горизонт. Из моей конуры вид был лучше.
В день нашего знакомства закат выпал особенный – алый и голубой. Разноцветные горные грани бросали на долину громадные грозные тени. Небо густо кипело, менялось, как вода в закопченной кастрюльке, которую я с трудом приладила к первобытному очагу. Узнав, что у меня с собой есть пачка макарон, итальянчик вскинул брови и залопотал горячо и ласково, как листва, – сразу весь: и лицо, и парка, и худые смуглые руки. Окрошка, разволновавшись, шла точно такой же быстрой, радостной рябью. К моменту, когда закат переплавился в густую торжественную черноту, все было кончено, макароны (pasta! pasta!) – съедены. Через пару дней я спустилась вниз, в мир, а итальянчик рванул выше, в сияющее поднебесье. Надеюсь, он остался жив, а не застыл где-то среди двух сотен разноцветных альпинистских трупов, которые словно нетленные знаки, являющие идиотам путь к вершине.
Почему Окрошка?
Ну как же, это же ясно – крошка-окрошка. Потому что маленькая.
– Вы можете назвать это чувство?
Сейчас расскажу.
В первый раз мы отправились в дорогу, когда Окрошке исполнилось три. Не года, нет. Три месяца. Слабоумие и отвага. В самолете она покрутила головой и засмеялась. Лёту было всего два часа – до Стокгольма, на что-то дальнее я поначалу не осмелилась. Музей Карлсона Окрошка равнодушно проспала, а Королевский дворец всецело одобрила. В этом мы вполне совпали. Вообще, она оказалась отличным товарищем – сговорчивым, веселым, компанейским. В следующий раз мы рванули уже на Гоа – и сразу на полгода. Там первый зуб вырастили. Там же Окрошка и пошла – вечером, на закате, увязая лапками в тяжелом песке и мотаясь как пьяная. Море было серое, длинное, а небо – оранжевое и тихое. Рядом кто-то курил горькое, ароматное, с автобусными вздохами устраивались на ночевку ребристые коровы. Самый мирный закат в мире. Я мимоходом подумала про Окрошкиного отца – неразборчиво, ласково, мутно, благодарно – и больше его уже не вспоминала.
На самом деле ребенок до года – исключительно удобная кладь, гораздо лучше ручной. Окрошка спала везде и всегда, всему и всегда радовалась, на взлете и посадке, чтоб не орать, мы капали в нос капельки от насморка (совет симпатичного ЛОРа-путешественника, светлоглазого, смешливого, которого быстро увела к нужному гейту сердитая жена, похожая на злую черно-бурую сухопарую мышку). Еда – свеженькая, подогретая – всегда была у меня с собой, я кормила Окрошку грудью лет, наверно, до четырех, может, до пяти, уже и не помню. Не из высокодуховных соображений, я совсем не была звезданутой, не молилась слингам, не верила в доул. Просто это было очень удобно в дороге. Кстати, даже самые рьяные мамашки много переживают насчет кормления, заматываются в тряпки, ищут укромные уголки, огрызаются, орут – мы с Окрошкой вообще не парились. В любой кафешке, слопав мороженое или плюшку, она спокойно тянулась к пуговицам на моей груди.
Мам! Ням?
И прикладывалась на минуту-другую, хорошенькая, темноглазая, яркая, заложив руки в карманы джинсовых шорт и нетерпеливо переступая загорелыми ножками. Наряжала я ее, конечно, как куклу, благо киношники позволяли. И переодевала по три раза в день, блин, я чемодан завела впервые в жизни для ее туалетов – по два десятка платьиц на сезон, сапожки, шапочки, топики, прозрачные, пахнущие жвачкой сандалетки, гроздья разноцветных заколочек и резинок. Не было места, где бы на Окрошку не оборачивались, не цокали бы восхищенно языком. Красивый здоровый ребенок. Подхватишь на руки – и все очереди сразу расступаются. Думаю, я и паспорт могла бы не показывать на границе, Окрошка была мой персональный грин-пасс.
До сих пор помню день, когда она перестала брать грудь, а вот где это было – не могу разобрать, какое-то мутное летнее марево, безымянное море, галечный пляж, розовое с синим дельфином пляжное полотенце. Окрошка была подрощенная уже, довольно сносно умела читать – это точно, а уж считала не хуже меня – и в уме, и в столбик. Счетоводская дочка. Когда летишь или едешь куда-нибудь десять часов – еще и не то выучишь, чтоб скоротать время.
Как любой заправский путешественник, Окрошка легко заводила короткие дружбы – на неделю, на день, на час, на газоне, в аэропорту, под столом в ресторане, на крошечной безымянной площади, на вокзальной скамейке, причем все равно с кем – со взрослыми, с собаками или с детьми, иногда просто с интересной тенью от какого-нибудь разлапистого растения, – но детям отдавала все больше и больше предпочтения. Подрастала. Искала свою собственную стаю.
Вот и тогда, на пляже, веселилась целая пригоршня разноязыких малышей, облепивших вытащенный на берег дохлый катамаран, по которому они лазили с далеко, до самого горизонта, раздающимся верезгом и визгом. Окрошка быстро возглавила их, она росла боевитая, волевая, дорога приучила ее быть сильной, я приучила не унывать, не ныть, даже если хочется пить, не хочется ждать или идти – очень далеко.
Сама топ-топ! – это было первое предложение, которое она сказала.
Они все верещали и прыгали с катамарана в песок, как мартышки, потные, счастливые, без малейших затруднений болтая между собой на каком-то пранаречии, состоявшем из всех языков сразу, но в основном, конечно, из жестов, кувырков и счастливых воплей. Рядом с Окрошкой вился негритенок (нет, это для вас плохое слово, а для меня – очень хорошее, и вообще – засуньте в задницу свою толерантность), похожий на блестящего шоколадного паучка, сын ненормально красивых и матово-черных родителей, которые часами стояли по щиколотку в прибое, молча, держась за руки, словно два эталонных образца человеческой породы. На них неловко было смотреть – как на чужой публичный
